Я стал навещать больного ребенка в те дни, когда ее мать просто падала от усталости. Приносил скромные передачи, читал ей сказки. Надежда, так звали девочку, не всегда была мне рада. Иногда капризничала, часто плакала. Но я все равно приходил. Я видел, что нужен. Я понимал, что ей нужна поддержка. Я чувствовал как она рада, что ее судьба и жизнь, небезразличны этому миру. А еще я чувствовал себя настоящим учителем, я рассказывал ей об истории, в основном о забавных случаях и радовался, когда она смеялась. А иногда мне казалось, что общение со смертельно больной Надеждой мне нужно так же как и ей, а может и нужнее.
Потом операция. Ночью у постели девочки дежурила ее мать, днем пришел я. О состоянии ребенка врачи говорили уклончиво. И было не ясно, выживет Надежда или умрет. Так продолжалось с неделю. Потом наступил кризис. Надежда стала все чаще терять сознание. После тяжелого бесконечно длинного дня, меня у постели ребенка, сменила ее мама. Она взяла дочь за слабенькую ручку и пыталась отдать ей силу своей жизни, а у нее самой этой силы было немного.
Из палаты, где без сознания лежала пораженная метастазами Надежда, я вышел в коридор, потом по лестнице медленно спустился в вестибюль и сразу увидел их.
Они стояли у тускло окрашенной стены небольшой сплоченной группой и посетители, не замечая, обходили их.
Чингис подошел первым.
-- Здравствуй, - сказал он и протянул ладонь.
Я пожал ему руку. Пальцы у него сильные и теплые.
-- Какой вы же худой и бледный, - сочувственно заметила вставшая рядом с Чингисом Вера, - а я вас совсем другим представляла.
-- Так это вы написали "Перед рассветом"? - решительно спросила Надя Гогрина
-- А вы разве читали мою книгу? - слегка удивился я, - Но как? Она так и осталась ненужной и не замеченной. Самое страшное, не то что книги горят, страшно, что их уже не читают.
-- Страшно не только это ..., - начал говорить Чингис, и не закончив как оборвав фразу, стал смотреть на посетителей.
Эти усталые, расстроенные люди не видя их, проходили мимо и шли дальше с сумками нагруженными домашней едой, поверх обычной одежды накинуты застиранные белые халаты с проставленными на них квадратными штампами казенных отметок онкологического диспансера. Они шли в многоместные душные палаты поддержать своих близких, передать им тепло человеческого участия и сострадания. Они шли к тем кого уже пожирали метастазы болезни, кому уже поставили страшный диагноз: злокачественная опухоль. Заболевания, которым так тяжко больна наша страна. Они шли к ним, чтобы сказать, что еще есть надежда и надо бороться за свою жизнь. Они будут говорить это присев к ним на узкие больничные койки, чуть сдвинув с тощих матрасов несвежие простыни. Кто-то будет искренен, а кто-то уже не веря в спасение станет прятать и отводить взгляд.
-- Скажи им, - заговорил Чингис, - скоро будет катастрофа и еще можно ее избежать.
-- Я это говорю, только меня никто не слышит. И не хочет слышать.
Мы замолчали и это молчание было как тесный удушливый смертный саван в который торопятся одеть человека, даже не замечая что он еще жив.
-- Значит надежды уже нет, - холодно и бесстрастно отметила Вера, - удар примут другие, не они, а страна будет разрушена.
-- Не знаю, Надежда еще жива, она борется, с ней ее мама ...
-- Ты чего это всё бормочешь? - сварливо сказала и подозрительно посмотрела на меня пожилая неряшливая санитарка и раздраженно:
-- Посторонись! Не видишь что ли я тута полы мою ... встал тут ... бормочет ... псих ...
Я посторонился, а она начала елозить по полу старой тряпкой надетой на деревянную швабру, и не часто макая линялую ткань в ведро с мыльной и грязной водой.
-- Тогда скажи им, что останутся жить только потомки тех, кто пойдет в бой за Родину. Они сумеют восстановить страну и откроют новую эру в развитии человеческой цивилизации. А все кто не найдет в себе силы бороться с метастазами страха, апатии и равнодушия, умрут проклинаемые их детьми, - потребовал Чингис.
-- Мне никто не поверит, - устало отказался я.
-- А ведь ты тоже болен, - пристально рассматривая меня, сказала Вера, - я вижу, что в тебе тоже есть бациллы апатии, безразличия, опустошенности.
-- Я сильно устал, - нехотя признался я.
-- А если мы поможем вам? - серьезно предложил Иван Гогрин, - Если мы, ну хоть отсюда, с этих страниц, крикнем о грядущем ... Может, может хоть это поможет вам собраться?
-- Вас никто не увидит и не услышит, - тихо и устало прервал я его, он замолчал, я продолжил, - в лучшем случае о вас скажут: это неумная фантастика; пустой и пошлый розыгрыш; в худшем: это клевета.
А я и на самом деле устал, весь был выжат, уже не осталось сил, хотелось прийти домой, забраться под одеяло и не о чём не думать.
-- Смотри! - окликнул меня Чингис, - Наши пришли!
И я увидел их. На Ивана Гогрина одетого в вытертый камуфляж и которого под руку держит Надя Гогрина, ревнуя смотрит красивая рыжеволосая женщина и кажется, что она немного картавя спросит: "А я? Со мной то как будет?". Ее за локоток галантно поддерживает полковник коммандос ставший апостолом Мессии судного дня, на его плечи накинута грязная рваная прожженная шинель. Поодаль, смущенно не смея подойти к основной группе, прислонился к давно не мытой стенке одетый в сероватую форму Николай Сушев. Рядом с Чингисом и Верой встали ополченцы. Они были с оружием и при знамени. Были и другие, пришли все, о ком я рассказал в этой книге.
Они стояли невидимыми тенями и молча смотрели на меня. Они смотрят, а я их узнаю. Они живут рядом со мной в этом подлом времени. Они еще не знают о своей грядущей судьбе. Но я хорошо знаю каждого из них, пусть и под другими именами.
- У нас еще есть время всё изменить, - негромко и неслышно для других заговорил Михаил Кержин.
-- Время есть, только осталось его немного, - ответил я и чуть улыбнулся своим современникам.
-- А знаете, - смущенно заговорил Николай Сушев, - Вас за такую книжку могут посадить. А потом в СИЗО или в зоне убьют. Я же там работаю, знаю, как это делают. Подкинут наркотики или оружие, арестуют, под пытками вы во всем признаетесь. Ваше имя и вашу работу платные провокаторы закидают грязью. И поверьте, никто за вас не вступится. Вы умрете оболганным и забытым. Разве вам не страшно?
-- Врать не буду, боюсь. Только есть вещи намного более страшные, чем страх боли и смерти, - тихо ответил я, - и чтобы не случилось, я хочу остаться человеком, а не добровольно превратиться в выродка и универсальный биологический организм.
-- А как вас звали в детстве? - неожиданно спросила Надежда Гогрина.
-- Я был шустрым и непоседливым ребенком и мама звала меня Чиж, - усмехнулся я.
-- Нам пора, Чиж, - сухо объявил Чингис, - Скоро увидимся.
И они все ушли. Я прощаясь помахал им рукой.
-- Ишь сумасшедший, еще и руками размахался, - пробурчала недовольная санитарка, - шёл ты бы лучше отседова.
Я вышел на улицу. Поливал землю мелкий холодный дождь и срывал порывистый ветер с голых веток мокрых деревьев последние жухлые листья. Было темно. Рассвет будет не скоро. Я поднял воротник куртки и пошел домой.
И только на мгновенье мне показалось, там далеко впереди, в конце разбитой, полной ям дороги по которой я иду, уже засияли тоненькие солнечные лучи грядущего рассвета.