XXII
А в тот же день утром вот что происходило во дворце русского посла.
День был жаркий, и все жалюзи у окон, выходивших на площадь, были спущены; сама площадь, как и прилегающие к ней улицы, была пуста, но в комнатах, отведенных под канцелярию, работа кипела, а во дворе курьер, окруженный провожатыми и толпою любопытных, хлопотал у тележки, в которую впрягали лошадей, чтобы везти его в дальний путь.
На башне ближайшего костела пробило двенадцать, и прием у посла кончился. Большой зал, где несколько минут тому назад толпились люди всякого звания и состояния, опустел, и князь Николай Васильевич удалился в кабинет. Тут, растянувшись на широкой турецкой софе, он на просторе перебирал в памяти просьбы, требования, доносы, жалобы и инсинуации, которыми осыпали его в продолжение двух часов.
Всегда были для него мучительны приемные часы в этом крае, но с тех пор как поднялась проклятая сумятица по случаю избрания послов на конфедерацию, на которую возлагали великие упования в Петербурге, у него так развинтились нервы от интриг, подвохов и предательств, что с каждым днем в душе его усиливалось убеждение, что у него не хватит сил довести до конца возложенную на него задачу.
«Не выдержишь, не выдержишь, надо отдохнуть», — твердил ему внутренний голос, в то время как перед его глазами продолжали мелькать лица с умоляющими, вызывающими и даже угрожающими взглядами, обращавшиеся к нему в это утро.
Были тут и смиренные монахи, и почтенного вида ксендзы, терпеливые и настойчивые; от них было очень трудно отвязаться и заставить их понять бессмысленность их требований, так же трудно, как и от надменных величественных прелатов и епископов с велеречивыми разглагольствованиями и нагло-настойчивыми взглядами. Приставали к нему и знатные дамы, а также всякая мелкота, вопившая о помощи и защите. Были тут и православные священники в порыжевших рясах, всклоченные и забитые, умолявшие о заступничестве, о поддержке православной веры, угнетаемой и унижаемой хозяевами страны; были тут и представители от русских крестьян, в рубищах, одним своим изможденным видом свидетельствовавшие о безвыходности положения.
На письменном столе возвышалась куча прошений, докладов, жалоб, доносов. Последних было особенно много, и при одной мысли об их расследовании у русского посла горечь подступала к горлу.
Нет, нет, пора отдохнуть, пора бросить этот край и пожить, наконец, для себя, для своего личного счастья! У государыни преданных слуг много; пусть она поручит другому начатое им дело, а он покинет эту ужасную страну, где для посвященного, как он, во все гнусные тайны закулисной ее жизни, от всего смердит, как от разлагающегося трупа.
Нет, нет, скорее прочь отсюда!
Силы его как душевные, так и телесные, ослабевают в томительной, непосильной борьбе. Все чаще и чаще осаждают его припадки беспомощного отчаяния, и если бы не Изабелла, жизнь давно потеряла бы для него всякий смысл. Только одна любовь к ней и поддерживает его. Но какими нестерпимыми муками сопровождается это любовь!
Сегодня подтвердился слух о примирении Чарторыских с Четвертинскими и Масальскими, вождями коалиции против короля, то есть против русской партии. Первые шаги встречены благосклонно князем Адамом Казимиром, мужем Изабеллы.
Этого только недоставало! Не дольше как третьего дня, был у Репнина долгий разговор с этим снисходительным супругом, и этот культурный европеец уверял его честью, что всеми силами старается исполнить желания русской императрицы. Он утверждал, что уравнение прав диссидентов и православных с католиками ничего, кроме пользы для страны, не принесет. Не опуская глаз перед проницательным взглядом русского посла, он клялся, что рад от души способствовать сокращению могущества представителей Рима.
Давно ли это было? А сегодня ему настойчиво доказывают, что и «фамилия», облагодетельствованная Россией, близка к тому, чтобы стать во главе враждебной королю партии, и что необходимо принять меры и против Чарторыских.