— И даже очень много, как и везде, — поспешил согласиться князь и, ухватившись за новую мысль, заявил, что готов служить графине и в атом, как и во всем остальном, насколько это будет в его власти.
О волокитстве Аратова за хорошенькой вдовушкой и о ее нежном чувстве к нему князь давно слышал; этой историей интересовались даже и во дворце короля, равно как и семейной драмой, разыгравшейся в семье киевского воеводы из-за этого романа. Рассказывали, что пани Анна, гордая ненавистница москалей, поклялась скорее собственными руками задушить свою любимицу, чем уступить ее Аратову.
Не воспользоваться таким счастливым стечением обстоятельств, чтобы расположить в свою пользу супругу киевского воеводы, было бы непростительной ошибкой для такого тонкого дипломата, каким был Репнин, и он поспешил сказать:
— Я приехал сегодня не столько для вас, граф, сколько для графини, чтобы передать ей, что мне посчастливилось исполнить ее желание относительно освобождения ее имения от военного постоя. Если бы она была настолько любезна, чтобы принять меня, мы переговорили бы и об Аратове.
Воевода смутился и, рассыпаясь в извинениях и уверениях расположения своей супруги к русскому послу, прибавил, что графиня так сильно страдает нервным расстройством вследствие вышеупомянутых домашних неприятностей, что уже с неделю не выходит из своей спальни.
— От волнения и огорчения она потеряла сон и аппетит, и доктор уложил ее в постель. Она любит Розальскую, как родную дочь, и при одной мысли потерять ее приходит в отчаяние. А между тем Аратов успел так повлиять на нашу бедную Юльянию, что можно всего ждать. Ему ничего не значит похитить ее, заставить ее переменить веру.
— Графиня напрасно так далеко заходит в своих предположениях, — холодно прервал его излияния князь. — Мы, русские, насильственным обращением в православие не занимаемся: это не в духе нашей церкви.
— Знаю, знаю, князь! Вы меня не поняли, или, лучше сказать, не дали мне договорить! О насилии в данном случае не может быть и речи; наша бедная Юльяния совсем обезумела от любви; она, не задумываясь, всюду последует за Аратовым и сделает все, что он захочет. А ему выгоднее иметь женой православную, чем католичку, хотя бы для того, чтобы удобнее распоряжаться ее состоянием. Раньше, чтобы увлечь ее, он прикидывался ревностным защитником нашей родины, готовым не только принять польское подданство, но даже перейти в католичество, а теперь, когда ему удалось овладеть ее сердцем и кстати овдоветь, он изменил тактику и передался нашим врагам; он — частый и желанный гость в прусском посольстве и действует в пользу немцев так же ловко и деятельно, как раньше в нашу. Беспринципный, жестокий и преопасный человек этот Аратов.
— Я слышал, что он теперь в большом доверии у его величества, — небрежно заметил князь, внимательно следя за выражением лица своего слушателя.
Тот от его слов вспыхнул до ушей и, видимо, растерялся, но затем живо произнес:
— Для самых низких целей, ваше сиятельство!
— Очень вероятно, — согласился князь и прибавил, что постарается услужить графине и спасти ее любимицу от брака с таким недостойным претендентом.
Но высказано это было так сухо, что Потоцкий встревожился.
— Послушайте, князь, я вижу, вам непременно надо лично переговорить с графиней, она сумеет лучше меня вас убедить в справедливости наших опасений. Позвольте мне спросить у нее, может ли она принять вас? — предложил он.
— Но зачем же беспокоить графиню, когда она нехорошо себя чувствует? Я могу приехать в другой раз, когда графиня прикажет… через неделю или позже.
Но, чем сдержаннее становился князь, тем больше горячился воевода.
— Нет, нет, позвольте мне на минуту оставить вас, чтобы сказать ей, что вы у нас и выразили желание видеть ее, — живо подхватил он и, не дожидаясь ответа, поспешно вышел из комнаты, не замечая иронической усмешки Репнина.
Судьба благоприятствовала князю: свидание с Грабининым произошло весьма кстати. Странная тайна Аратова, если ею как следует воспользоваться, могла сослужить важную службу русскому делу. Надо только ковать железо, пока горячо.
XXIV
На половине Анны Потоцкой царили печаль, страх и тишина. Все ходили на цыпочках и говорили шепотом, на всех лицах читалось недоумение и ожидание необычайных событий. В конце длинного покоя, утопавшего в тенях наступавшей ночи, перед балконом, растворенным в сад, несколько молоденьких девушек толпились вокруг монахини со сверкающими фанатическим блеском глазами.