События были так ловко перепутаны, что, казалось, сами рассказчики верили в то, что повторяли по чужому приказу. Особенно настойчиво распространялись слухи относительно обезображенного личика молодой барыни.
— Почернела вся, страшно было смотреть на нее. Барин, как увидал ее сегодня, даже руками всплеснул и приказал саваном ее с головкой укутать, чтобы народ не пугался. А какая она у нас была красавица! Белая да румяная, глаза с поволокой, волосы до пят! Улыбнется — рублем подарит.
— Ловко обставили дело! — произнес у самого уха Андрея знакомый голос.
Он обернулся и узнал своего лесного приятеля в старом крестьянине, который вместе с ним прислушивался к разговорам в толпе. На нем была темная свитка, мохнатая баранья шапка, надвинутая по самые брови, за плечами котомка и суконная толстая дубина в руке.
— Зачем ты здесь, батька? — с удивлением спросил Андрей.
— А затем, чтобы это новое кощунство не прошло даром Дмитрию Степановичу Аратову, вот, — ответил тот, которого называли монахом. — Пойдем восвояси, Иваныч — я к себе в лес, а ты — в Воробьевку, — продолжал он, повертывая в боковую аллею к выходу из парка. — Что нужно было видеть и слышать, мы с тобою видели и слышали, теперь пока нам с тобою делать здесь нечего.
Андрей последовал за ним, и вскоре они скрылись из вида. Впрочем, народу не до того было, чтобы замечать их отсутствие: из склепа выходил Дмитрий Степанович в сопровождении священника и гостей, все глаза устремились на его бледное лицо с крепко стиснутыми губами и растерянным, как у человека, удрученного печалью, взглядом.
Похороны кончились. После поминального обеда все посторонние разъехались и разошлись, а барин удалился в кабинет и приказал позвать Езебуша.
— Ну что? — отрывисто спросил он, не глядя на вошедшего, который, притворив за собою дверь, остановился на пороге.
— Все хорошо-с. Прислушивался к разговорам, ни единого гнилого слова ни от кого не услышал.
— За Андрюшкой следил?
— Как же-с! Все время он, выжига, к вашей милооти поближе подбирался. В церкви стал с господами. Вы изволили ему барчука на руки передать, когда они расплакались.
— Да, я это уже после заметил, когда он с ним на паперть вышел. Но куда он потом девался? Когда мы из склепа вышли, его уже не было в толпе.
— Ушел с каким-то стариком в крестьянской одежде в парк и больше не появлялся. Лошадь свою оставил у мельника и сюда пешком пришел.
— Что сказал он тебе еще, кроме того, что ты мне передал? Припомни хорошенько.
— Ничего больше не говорил. Хотел было я после службы к нему подойти, а от него и след простыл.
— Ну ступай! Да не зевать! Надо, чтобы я в первое время знал все, что будут думать и болтать в Малявине и по соседству. Найди предлог в Воробьевку съездить.
— Предлог уже есть! Надо у них жеребят на племя купить. Я намедни говорил с управителем.
— А не толкуют в народе об том, что Грабинин так вдруг милостив стал к Андрюшке? Не дивятся этому?
— Как не дивиться! Болтают даже, будто он ему вольную дал. Да это, поди, враки. А одежда хорошая у него и раньше была. Большущий сундук с одеждой им покойный дядя оставил, да опасались носить до сих пор, ну а теперь посмелее стали, — заметил Езебуш с усмешкой.
— А наше дурачье, что болтает?
— Все больше о том, что ваша милость до сих пор со старой барыней не изволили видеться.
— Пусть успокоятся. Сейчас к ней пойду. Прикажи принести детей на ее половину.
Несколько минут спустя, Аратов вошел в спальню старухи, ведя за руку сына, в сопровождении кормилицы с маленькой барышней.
— Привел вам моих сирот, бабушка, — сказал он, целуя ее руку и приподнимая мальчика, чтобы и он сделал то же самое. — Прошу вас заняться ими по вашему усмотрению, — продолжал он, в то время как она смотрела на него пытливым взглядом и с обычной саркастической усмешкой на ввалившихся губах. — Извольте выбрать им нянюшку из приближенных, кого пожелаете; я вмешиваться в это не буду.
— Что так? Нехороша, что ли, оказалась Анелька?
— Анелька проводит здесь последнюю ночь. Завтра мы ее так далеко отправим, что вы никогда о ней не услышите. И эта также скоро здесь не будет нужна, — указал он на кормилицу, с тревогой следившую за изменениями в личике своей барышни, которая, не спуская испуганных глазенок со страшной бабушки, надувала губенки с явным намерением разреветься, в то время как братишка ее с недетским выражением в глазах глядел на отца, прислушиваясь к непонятному для него разговору, решавшему их судьбу. — Крестницу вашу пора отнять от груди, чтобы она скорее ума набралась, — продолжал Дмитрий Степанович, озадаченный молчанием своей слушательницы. — Если бы вас не было, я отвез бы их в Москву, к тетушке Варваре Платоновне.