— Виктор… — делает шаг назад, как будто размышляя вслух. — Ты ведь знаешь, как она переживает за Миру. Ты всегда был для нее опорой, для Рады Мира — это самое главное. Но если ты будешь действовать через нее, ты сможешь заставить ее пересмотреть свои требования. Ты знаешь, как ей важно не потерять дочь. Если ты поставишь все на карту через Мирочку, она может сдаться. Ты же знаешь, как это работает.
Я замолкаю, не зная, что сказать. Это действительно кажется выходом. Но использовать свою дочь как козырь в этой игре… Я никогда не думал, что буду в такой ситуации. Но Марина права — Рада готова на все ради Миры.
— Ты думаешь, это сработает? — спрашиваю я, хотя уже чувствую, что выбора у меня нет.
Марина смотрит на меня с той самой уверенной, чуть хитрой улыбкой, которая всегда заставляла меня восхищаться ей.
— Если ты все сделаешь правильно, она сдастся. Она ничего не сделает, если почувствует, что теряет контроль над дочерью. Ты не знаешь, как сильно она боится этого.
Я понимаю, что Марина права. Я понимаю, что эта жестокая игра с Радой — единственный способ вернуть контроль. Но я не уверен, что я готов поставить на карту самое важное — свою дочь.
Глава 15
Уже несколько дней я пытаюсь собраться с силами, только едва ли это получается. Но и понимаю, что тянуть больше нельзя. После всего того, что было сделано и сказано, назад пути нет, а главное нет желания возвращаться на исходную точку.
Я, правда, пыталась найти тот самый момент, когда он стал таким циничным и мерзким лицемером. Но не нашла.
И нет, это не рефлексия, это попытка понять, а действительно ли я столько лет прожила с человеком, которого совершенно не знаю? Правда, что я в упор не видела его истинное лицо и те желания, которые он сейчас открыто демонстрирует?
Вряд ли я та самая пассия, за которую стоило бы держаться: ни богатства, ни наследства, всего то уважение и любовь. Но и это оказалось лишним.
Наконец, вдыхаю в грудь побольше воздуха, останавливаясь у двери в комнату Миры, и с улыбкой стучусь, медленно приоткрывая дверь.
— Чем занята? — спрашиваю у дочери, что сидит за своим школьным столом.
Рядом аккуратно сложенные тетради, а перед ней лист, на котором я вижу свежий рисунок в процессе.
— Рисую, — гордо отвечает она: — Нам в школе задали нарисовать свою семью, чтобы потом рассказать о каждом ее члене у доски.
Твою же…
Прикрываю глаза, и поджав губы, с искусственным энтузиазмом киваю.
— Мира, я хотела поговорить с тобой, — мягко зову ребенка, а она тут же отвлекается от своего занятия и поворачивается на своем розовом стуле лицом ко мне.
Господи, как сложно то…
— Это касается папы, — пальцами расправляю домашние брюки, хотя в этом совершенно нет необходимости: — Дело в том, что…
— Вы поругались, — констатирует факт моя дочка, а я изумленно смотрю на нее: — Я видела, как вы разговаривали, — понуро объясняет.
А мне не остается ничего, как согласиться и кивнуть.
— Да, и эта ссора — она слишком серьезная, — беру ее за руки, подтягивая к кровати, и сама сажусь на нее так и не выпуская ладони ребенка.
— Как это слишком серьезная? — тут же спрашивает Мирослава.
— Это значит, что как прежде, уже никогда не будет, доченька.
Вижу, как она хмурится пытаясь вникнуть во взрослые проблемы, но не до конца осознает значение моих слов.
— Мы с твоим отцом больше не будем вместе. И я не хочу, чтобы ты надеялась, поэтому говорю это прямо и настолько грубо, — сердце обливается кровью, когда я вижу как ее глаза наливаются слезами: — Твой папа, он… — наверное это нехорошо говорить девятилетнему ребенку о другой семье, но я не хочу, чтобы она хотя бы на сотую долю думала о нашем воссоединении: — Мы больше не любим друг друга.
Пусть будет так. Когда придет время, она сама все узнает и поймёт. А пока, я не буду топтать в грязи созданный образ отца. В любом случае, половина правды уже хорошо.
Мира шмыгает носом, и качает головой. Хочу прижать ее к себе, но ребенок отстраняется.
— Прости нас, — шепчу я, пытаясь сдержать собственную лавину эмоций.
— Папа говорил, что ты это скажешь, — шепчет она, а у меня медленно волоски на коже встают дыбом.
Та, подступающая лавина резко останавливается, будто нашла препятствие. А препятствием стало собственное изумление.
— Что это значит? — глухо задаю вопрос дочери, и всматриваюсь в ее глаза.
Я не вижу там обиды, но и не чувствую связи. Будто кто-то раз и оборвал нашу нить. И это мне крайне, крайне…не нравится. Потому что, если эти двое решили действовать так, то все то, что он услышал — это лишь цветочки.