Различие между научным и всеобщим сознанием состоит не в сущности, а в степени ее проявления. Это не то же самое, что отношение руководящего к руководимому или священника к мирянину. Воспитание тоже не играет определяющей роли. Естественнонаучного воспитания не существует, что, разумеется, не мешает естествоиспытателю быть воспитанным, просвещенным человеком.
В отличие от художника, творца, исследователь не обладает ничем оригинальным. Научная оригинальность заключается не в эмпирическом человеке. Это явствует хотя бы из того, что исследовательская работа приобретает коллективный характер. В поэзии, даже посредственной, ничто не дублируется, в то время как в царстве формул, экспериментов и открытий, в том числе выдающихся, повторяемость – привычное явление. Своеобразие кроется в движении и в его целях. Индивидуум обладает не оригинальностью, а приоритетом.
Отличие научного сознания от всеобщего скорее временное, нежели качественное. Исследователь выполняет функцию презентатора, показывая то, что стало возможным и, вероятно, уже завтра будет внедрено. В этом угадываются черты утопической картины, оказавшейся отчасти пророческой.
Презентуемое (Vorweisung) принимается, причем не только без того сопротивления, которое обыкновенно встречают культовые символы, но, как правило, даже с восторгом. Навязать арабу крест гораздо труднее, чем фотоаппарат. Так было далеко не всегда. Это особенность эпохи, сделавшая Мекку таким же городом, как любой другой.
В отношении принятия того, что презентуют исследователи, наблюдается непрерывно возрастающая проводимость. Здесь уже нет ничего удивительного. Таков один из признаков ускорения.
Все это тесно связано с тем, что Земля становится безграничной и освобождается от богов. Отсюда и гибкость в отношении презентуемого [наукой], отсутствие четкого различия между дозволенным и недозволенным. Это разграничение проводится лишь там, где сомнение молчит.
Если научный эксперимент оборачивается чем-то неприятным (например, появляется собака без мозга или с двумя головами), недовольство питается тем, что оставил после себя культ. В таком случае боги – защитники не только территориальных границ, в первую очередь родины, но и образа, который там, где его воспринимают как божественный, олицетворяет собой прекрасное. Поэтому боги не приемлют хаотических и хтонических существ, не терпят уродства гигантов.
Здесь опять уместно упомянуть Геракла. Примечательна та озлобленность, с какой он преследует и уничтожает многоликих отпрысков рыбохвостого Протея, верша над ними правосудие.
Геродот сказал, а Джамбаттиста Вико повторил, что у каждого народа свой Геракл. Там, где его больше нет, многое перестает быть возможным. Хотя люди продолжают погибать на границах, смысл требуемой от них жертвы меняется: теперь человек умирает еще и за безграничное.
Границы, очевидно, исчезают – не только как явление, но и как смысл, как ценность. Вместе с ними уходит и номос – сила, их оберегавшая. В этом, а не в физической угрозе, заключена глубинная сущность того страха, который охватывает людей при встрече с порождением Протея. Они угадывают в нем нечто большее, чем нарушение сложившейся формы, которое, кстати, уничтожает и смерть. Они угадывают в нем признак близящейся атаки со стороны порождающей прапочвы. Подобное отвращение многие испытывают при виде змеи.
В связи с тем, как презентуемое наукой принимается всеобщим сознанием, полезно упомянуть так называемое «искусственное оплодотворение» – новшество, встретившее значительно большее неприятие, нежели другие подобные вмешательства в жизнь человеческого организма.
Впрочем, это сопротивление слабее и менее целенаправленно, чем можно было бы предположить, осмыслив значение рассматриваемого явления. Оно свидетельствует об уже далеко зашедшем ослаблении номоса. Такому событию должно было многое предшествовать, в первую очередь современное развитие хирургии.
По причине, заключенной не в распространенности, а в самом принципе этого нового способа размножения, он в еще большей степени чреват судьбоносными последствиями для человечества, чем мировые войны, которые, кстати, пришлись как раз на то время, когда идея искусственного оплодотворения созрела, начала применяться на практике и стала предметом дискуссий. Новизна мировых войн тоже заключалась не в их масштабе, а в качестве: они представляют собой такие операции над населением Земли, что мы спрашиваем себя, можно ли вообще понимать их как войны в прежнем смысле этого слова с правовой, политической и этической точки зрения. Если бы дело было только в масштабе, а не в качественном изменении, такой вопрос не возник бы.
Упомянув современное состояние хирургии, мы имели в виду не столько соответствующие этому уровню средства и умения, сколько цепочку нарушенных табу. Сегодня, когда сектант отказывается от переливания крови, это воспринимается как религиозное безумие, а если речь идет о его ребенке, то даже как преступление. Искусственное оплодотворение не требует таких глубоких теоретических познаний, какие необходимы для гемотрансфузии. Сообщения об удачных попытках этого рода время от времени встречаются в хрониках, например, в отчетах арабских врачей. Даже история Лота и его дочерей заставляет заподозрить нечто подобное.
Пример искусственного оплодотворения ценен именно тем, что сама процедура с теоретической точки зрения была возможна не только в наше время, но и в любое другое. Однако именно сейчас она вошла в практику и приобрела массовое значение. Этот факт заслуживает внимания хотя бы потому, что научный аппарат и его абстрактная схема, в большинстве подобных случаев вуалирующая сущностные аспекты, в данном случае играют второстепенную роль.
Желательно, чтобы этот процесс со своей историей, предысторией и статистическим развитием был документирован с максимальной точностью, пока еще есть такая возможность. Если учесть, что, к примеру, о битве на Марне написана целая библиотека, то нельзя не признать недостаточности внимания, уделяемого операции, которая, чем бы она ни окончилась, победой или поражением, предвещает перемену в судьбе не отдельных наций, но человеческого рода как такового.
Эта недостаточность внимания неслучайна, как и сам тот факт, что новый способ размножения стал возможен именно сейчас. И то, и другое – признаки мирового поворота, вхождения в новый дом.
Следовательно, как бы ни развивалась дискуссия, в принятии этого научного достижения не может быть сомнений. Оно уже принято. Законы способны лишь перегородить поток или прокопать для него русло. Что они могут значить там, куда уже легла тень новой сущности?
Ответ явствует из беспомощности юристов. Ни гражданские, ни уголовные кодексы, естественно, не могли предвидеть той угрозы, которой сейчас приходится противостоять. Речь идет не просто о перемене внутри правового пространства, то есть, например, о новом гражданском статусе. Происходит биологический процесс, последствия которого могут зайти сколь угодно далеко.
В этой связи уже в рамках правового поля возникают совершенно новые вопросы. Взять хотя бы регистрацию и ведение личных дел органами записи актов гражданского состояния: это проблема, которую, вероятно, еще несколько десятилетий можно будет затушевывать и преуменьшать, тем не менее однажды она обнаружит всю свою серьезность, выходящую далеко за рамки различий между рождением в браке и вне брака или между расами, хотя и это уже достаточно трагично.
Всем требованиям, предъявляемым к отцу, предшествует требование отца, то есть право его иметь. Оно не просто законно, оно естественно. Эту мысль очень хорошо выразили стоики, сказав, что природа обязана дать нам отца, а хорош он или плох – это уже выходит за пределы ее обязанностей и наших прав.