В случае искусственного оплодотворения речь идет не о хорошем или плохом отце, законном или незаконном, но об отцовстве и зачатии вообще. Суть этой практики не исчерпывается никакими нравственными или юридическими соображениями. Она предлагает нам не новую моральную или правовую категорию, а новую категорию людей, новое состояние, развитие которого проблематично, однако проблема не ограничивается его рамками. Это новшество – очевидный признак того, что человек как таковой вступает в новую фазу, вследствие чего изменится не только его юридический статус, но и его природа. Даже право иметь отца перестанет быть естественным и само собой разумеющимся. Оно будет отнято – в соответствии ли с планом и в силу свободы воли или же вследствие принуждения со стороны закона.
Развитие наших эфемерных дискуссий наглядно показывает, что без принуждающего воздействия не обходится. Аргументы бродят по кругу, а эксперимент пересекает этот круг и внедряется в практику. Что она даст и чего от нее хотят, мы поймем лишь через несколько поколений. Пока же можно сказать лишь одно: она находится на промежуточном поле, у стены времени, причем в ее движении много неконтролируемого и неопределяемого. Она как айсберг, подводная часть которого значительно перевешивает видимую.
В наши задачи не входит обсуждение этой видимой части с моральной, юридической или социологической точки зрения. Последствия внушают тревогу, с какой стороны ни посмотри.
Очевидна заинтересованность в том, чтобы скрыть от тех, кого это касается, то есть в первую очередь от детей, специфику их происхождения. Эта тенденция понятна, хотя и нарушает одно из основных человеческих прав. Каждый хочет знать, откуда он происходит. Это желание принадлежит к числу первых и самых пылких. На такой вопрос нельзя не ответить, нельзя дать ложный ответ. Кроме самого человека, знать правду захотят и те, кто его окружает, его ближние – особенно когда дело касается создания семьи. Кроме того, должны вестись регистрационные записи: даже если не принимать во внимание других аспектов, это необходимо хотя бы для научного контроля над экспериментом.
Таким образом в популяцию входит неизвестное как биологическая величина. Возникает новое состояние. Поначалу оно представляет собой редкость, потом, вероятно, ему будут содействовать во имя человечности и во имя ее же противодействовать. Наконец оно поставит человечность под вопрос, изменит ее.
Это развитие соответствует генеральной линии, которой следует также и государство, чья позиция постепенно перейдет от допущения к поощрению, затем к легализации и в итоге к монополизации. Поэтому в отношении многих государственных проблем – проблем, связанных с контролем населения и рождаемости, формированием типов и мнений, руководством и следованием, унификацией и коллективизацией, – открывается перспектива невероятного упрощения.
Редукция эротической жизни и связанных с ней отношений в пользу производительности – одна из базовых составляющих плана, находящаяся в русле тенденции, которая исходит от духа Земли и наблюдается везде, где природа создает условия для формирования государств. Уже у самых ранних штаммов она дифференцирует клетки, органы, особи.
Сдвиги в этом направлении могут принимать как форму биологического вторжения, так и форму рационального прогресса на отдельных территориях. Вполне возможно, что дело не обойдется без участия катастроф: за ними всегда следуют коллективные родовые схватки.
Если смотреть на верхушку айсберга, то под видом свободы воли процесс представляется так, будто человек теперь сам несет ответственность за свою эволюцию. Он смотрит вниз, на нераздельную мировую материю, которая выгибается ему навстречу, играя роль плаценты. Это соприкосновение даже в большей степени, чем политическое решение, связано с неизбежной виной, и если бы в процессе становления в то же время не усматривалось бессознательное, невинное, то прогноз был бы неблагоприятен.
Между тем даже в этом дополнении к человеческой вине и свободе скрывается нечто большее, чем простое восприятие движения духа Земли и связанный с ним дискомфорт. Оно, это дополнение, обладает собственной формирующей и модифицирующей силой.
Генетический эксперимент, проводимый над людьми, требует много времени. У этого есть свои недостатки и преимущества. К первым относится тот факт, что таким образом дается начало чему-то слишком заметному, чего нельзя будет повернуть вспять, как при опытах с животными. Между тем на полный триумф научного мышления рассчитывать не приходится. Преимущество же заключается в том, что этот путь исключает стремительную трансформацию индивида и общества.
Остановить эксперимент нельзя, однако можно себе такое представить. Церковь справедливо усматривает в этом одну из своих задач, поскольку вся ее судьба зависит от того, в какой степени она пойдет на поводу у науки.
Как бы то ни было, дискуссии по поводу эксперимента затрагивают только, так сказать, встречи в верхах. На заднем же плане действует, неуловимо и нераздельно, не экспериментальное мышление, но протееподобная сила, которая этим мышлением движет. Поэтому спор об эксперименте вспыхивает не в одной, а во многих, постоянно меняющихся областях, составляя часть каждодневной полемики. Здесь кроется причина того, что многочисленные разумные запреты ничего не исправляют, а только ускоряют толчкообразное движение. Эксперимент и связанный с ним тип интеллекта выполняют функцию страховки при возникновении нового мира, однако ничего непосредственно не создают.
Иными словами, эта форма человеческого разума лишь примета, но не причина трансформации вида. Будучи, по сути, зоологическим признаком, она несвободна. Более того, сообразно своей природе, там, где она преобладает (как технократия или как «биологическое мировоззрение»), она должна выступать в качестве противодействия свободе.
Это, конечно же, не относится к разуму, к человеческому духу и его обитанию в верхних этажах. В противном случае критика не была бы возможна. Именно разум поддерживает иерархию, восстанавливает и углубляет ее по мере необходимости и придает неизбежному судьбоносному движению смысл, возвышающий его над простым фактом зоологической, технической и демонической метаморфозы.
Несомненно, это произойдет. Главная предпосылка – тщательная оценка положения без ненужной остановки на симптомах.
Из сказанного следует, что происходящая перемена не зависит от эксперимента и оперирующего им специфического интеллекта. Они, скорее, принадлежат к числу ее многочисленных признаков. Трансформирующая сила может действовать вместе с интеллектом, под или над ним. Но она, очевидно, проходит сквозь него, как ток через трансформатор. Здесь уместно вспомнить то, что говорилось об антейском и особенно об атмосферном беспокойстве.
В отношении той точки, в которой находится наше исследование, можно сказать, что человек меняется независимо от генетического эксперимента. Не имеет смысла объяснять это влиянием обстоятельств, которые в социологии называют средой, в фаунистике – биотопом, в истории культуры – стилем, хотя все это, вместе со своей техникой и экономикой, участвует в процессе. При том, что астрологи называют вхождением в новый дом, обстановка тоже меняется.
Разумеется, где-то это становится заметным раньше, где-то позже. При перемене мест наблюдаешь разные картины. В городах и тех загородных районах, чей специфический трудовой характер приближен к совершенству, явно меняются не только форма и образ жизни, но и габитус, причем эти изменения измеримы и физиогномически, и характерологически, и антропологически. Если изменение климата находит осязаемое выражение в таянии ледников, то здесь проявляются столь же осязаемые анатомические и морфологические особенности, не говоря уж о психологических.