Он отступил на шаг, будто от удара. А потом выдохнул — хрипло, сдавленно.
— Ты реально думаешь, что я изменил бы вот так? Что я специально?
— Думаю, ты не изменился вовсе, — тихо сказала я. — Как был трусом, так и остался. Люблю одну — ебу всех.
Это его задело. Я видела, как в его глазах вспыхивает злость. Как губы дрожат, а кулаки белеют от напряжения.
— Трусом, да? — повторил он, усмехнувшись. — Зато ты у нас кто, Ася? Идеальная, блядь, святая?
— Лучше быть святой, чем предателем.
— Предателем? — он горько рассмеялся. — Ты даже не дала мне слова сказать, просто поставила крест!
— Потому что всё очевидно!
— Да что тебе, блядь, очевидно?! — сорвался он. — Видео? Фото? Слова кого-то, кто вообще не знает, что было?!
Я шагнула ближе.
— Я видела, как вы целовались, Егор.
Он замолчал. Просто смотрел, и в глазах — боль, вина, злость.
— Всё было не так, — прошептал он.
— А как? — я чуть не плакала, но голос дрожал от ярости. — Ты скажи, как? Она навалилась, а ты, бедный, не знал, что делать?
— Да, блядь, именно так! — он выкрикнул. — Я охуел, я не понимал, что происходит!
— Не понимал? — я усмехнулась. — А целоваться понимал как?
Он резко вдохнул, лицо перекосилось. Мир на секунду замер.
— Знаешь что, Ася? — тихо, почти шепотом сказал он. — Ладно. Пусть будет так. Пусть я мудак. Пусть я блядун, как ты думаешь.
Я моргнула. Он шагнул ближе, глаза потемнели.
— Да, я, блядь, тот самый, — продолжил он уже громче. — Который не удержался, которому плевать, кто рядом.
Каждое слово било, как плеть.
— Я просто хотел, понимаешь, трахнуть кого-то, кто рядом! Подругу детства, блядь, вот! Хотел — не получилось. Пошёл к той, что даст. Вот оно, твоё, блядь, «очевидно»!
— Замолчи, — прошептала я.
— А что, неприятно, да? — он злобно усмехнулся. — Ты хочешь, чтобы я был тем, кого можно жалеть? Нет, Ась, я говно! Вот ты это и хотела услышать?
— Егор…
— Что я, блядь, смотрю на тебя, и ничего не чувствую?! Что мне было пофиг?! Что ты ходишь, блядь, вся закрытая, как капуста, и думаешь, что это кому-то, кроме тебя, нужно?!
— Замолчи, пожалуйста, — я уже не сдерживала слёз.
— Вот, — он почти заорал. — Вот оно! Хотела правду? Получай!
Где-то за спиной замерли люди. Кто-то остановился, кто-то отвернулся. Мне было всё равно.
Я стояла, вся дрожащая, и смотрела на него — на человека, которого любила, которому доверяла каждую частицу себя. И не узнавала.
— Ты… — голос дрожал. — Ты чудовище.
Он тяжело выдохнул.
— Ты это, блядь, хотела услышать?
Я не ответила. По щекам текли горячие слёзы, сливаясь с холодным ветром. Мир вокруг смылся, остался только гул в ушах и боль в груди.
Я резко повернулась и пошла. Не помню — бежала, шла, спотыкалась. Только бы не слышать и не видеть.
У остановки почти вслепую села в первый автобус. Двери закрылись, и я сжала сумку, чувствуя, как трясутся руки. В отражении окна — бледное лицо, заплаканные глаза. «Он всё сказал. Всё, что мог. Всё, что убивает».
Автобус тронулся. И только тогда, когда колёса заскрипели по мокрому асфальту, я услышала приглушённый крик:
— Ася!!!
Я обернулась. Он бежал за автобусом с безумным лицом, крича что-то, чего я уже не различала.
— Ася, стой! Я не то… Я не хотел!
Сердце сжалось, но я отвернулась. Слёзы лились, как дождь. «Поздно, Егор. Всё кончено».
Он стоял на дороге, тяжело дыша. Ладони дрожали, мысли скакали. «Что я сделал? Господи, что я, блядь, сказал?!»
Он видел, как автобус уезжает, как её силуэт растворяется за мутным стеклом. И в тот момент понял — он сам разрушил всё. Никакое видео, никакая Юля, никакие чужие слова — только он. Его злость, его страх, его дурацкая попытка «укусить в ответ».
Он хотел доказать, что не виноват, — а стал тем, кто добил.
Егор сжал голову руками и выругался:
— Идиот… сука… просто идиот.
В груди всё стянуло. Ветер бил в лицо, люди обходили стороной. Он не заметил, как опустился на бордюр. Сидел, глядя в асфальт, чувствуя, как сердце бьётся в висках. «Я просто хотел, чтобы она поняла, что мне больно. А в итоге сделал больно только ей».