Ася ехала, глядя в серое окно, где город расплывался полосами. Слёзы высыхали, оставляя солёные следы на щеках. Музыка в наушниках звучала глухо, будто из-под воды.
Она не чувствовала ничего. Ни обиды, ни ярости — только тупую, вязкую пустоту.
«Он говорил это специально. Хотел ранить. Но всё равно — говорил же. Значит, думал?»
Она закрыла глаза, уткнулась лбом в холодное стекло. «Нет. Хватит. Всё. Он сам всё уничтожил. И я не собираюсь подбирать осколки».
В тот вечер я не отвечала ни на чьи сообщения. Не брала трубку от Марины, не читала сообщения от Антона.
Просто лежала на кровати, глядя в потолок. Молчание казалось громче крика. Где-то глубоко внутри пульсировала мысль: «Он не просто ушёл. Он выжег всё дотла».
Глава 32
Я проснулась от того, что телефон вибрировал где-то под подушкой. Экран мигал именем, которое я больше не хотела видеть.
Егор.
Я зажмурилась, уткнулась лицом в одеяло. Хотелось выключить весь мир, стереть звук, свет, воздух — всё, что напоминает. Телефон затих, потом снова завибрировал. Снова он. Я села, провела рукой по лицу. Пальцы дрожали. В груди — ком, горький, как несказанные слова.
«Хватит».
Я нажала «Без звука» и уронила телефон на пол. Пусть звонит. Пусть пишет. Ничего уже не будет.
К обеду пришло уведомление от деканата — расписание на неделю. Я уставилась в экран. Эти пары, эти аудитории… всё напоминало о нём. О нас. Я закрыла ноутбук, встала, пошла на кухню — просто налить себе воды.
Мама сидела за столом с ноутбуком, печатала отчёт. Подняла глаза, увидела меня — и сразу нахмурилась.
— Ась, ты какая-то бледная. Всё нормально?
— Угу. — Я сделала глоток воды. — Просто не спала.
— Опять учеба? Или…
Она не договорила, но я видела — догадывается. Мама всегда всё чувствовала.
— Мам, — я выдохнула. — Можно я возьму больничный на пару дней?
— Конечно, — она отложила ноутбук. — Что-то болит?
— Нет… просто… — я сжала стакан, — я устала. Мне нужно… побыть одной.
Она кивнула, не спрашивая. Только подошла, положила ладонь на мою руку.
— Хорошо. Пиши куратору. Отдохни, ладно?
Я кивнула и отвернулась, чтобы не видеть её взгляда. Потому что если бы посмотрела — заплакала бы.
День тянулся медленно. Я бродила по квартире, включала музыку, выключала. Листала ленту, потом бросала телефон. Каждый звук казался слишком громким. Даже тиканье часов раздражало.
Вечером Егор снова написал.
Егор: Ася, пожалуйста, ответь.
Егор: Я не хотел. Я не знал, что говорю.
Егор: Просто дай мне шанс объяснить.
Егор: Прошу тебя.
Я закрыла чат. И заблокировала его.
Сердце сжалось — будто от этого действия стало холоднее. Но я знала: если не поставлю границу, он опять вломится. А я не выдержу ещё одной сцены.
Я легла на кровать, уткнулась лицом в подушку. Слёзы всё равно пришли. Тихие, медленные. От усталости, от пустоты, от того, что не осталось ничего, что можно было бы спасать.
На следующий день я почти не вставала. Мама тихо заглядывала, приносила чай, фрукты, не спрашивала ничего. Я ловила себя на том, что благодарна ей именно за это — за молчание. За то, что не лезет туда, где и так всё рвётся по швам.
Ближе к вечеру, когда небо за окном стало тускло-сиреневым, мама постучала в дверь.
— Ась, ужинать будешь?
— Да… сейчас приду.
Я поднялась, посмотрела на себя в зеркало. Лицо опухшее, глаза красные. Волосы спутались. Я собрала их в небрежный хвост и пошла на кухню.
На столе — макароны с курицей и горячий чай. Запах детства. Безопасности. Мама села напротив, молча наблюдая, как я ковыряю еду.
— Ася, — тихо сказала она. — Я понимаю, что не моё дело, но ты ведь не просто устала, да?
Я опустила вилку. Секунда тишины — и вдруг всё вырвалось.
— Мам… я не знаю, что делать. — Голос дрожал. — У нас с Егором… всё закончилось.
— Что случилось?
Я втянула воздух, но он будто застрял где-то между горлом и сердцем.
— Видео. Какое-то дурацкое видео. Там… он с другой. Я сначала не поверила. А потом… увидела сама. — Голос сорвался. — Я была там. Видела, как она его целовала. А он… он не отстранился.