— Слышала, — ответила тихо. — Отчислили.
Мама кивнула, присаживаясь на табурет. Она выглядела уставшей — под глазами лёгкие тени, пальцы всё время теребили край салфетки.
— Мне сегодня его мама звонила, — сказала она спокойно, но голос у неё чуть дрогнул. — Плакала. Говорит, не узнаёт сына. Всё с рук валится, не ест, не спит… И всё твердит одно и то же: Ася виновата.
Я закрыла глаза. Конечно. Конечно, виновата я.
— Сказала ей, что ты тут вообще ни при чём, — продолжила мама. — Но она, видно, не слушает. Говорит, “если бы не она, он бы не спился”.
Я поставила тарелку на стол чуть громче, чем нужно.
— А если бы не он, мама, я бы не сидела ночами, не ревела, не лечила себе нервы и не собирала заново свою голову по кусочкам! — голос мой сорвался. — Все почему-то так любят видеть во мне источник бед, будто я — ходячая катастрофа. Может, хватит уже?!
Мама молчала. Только смотрела на меня спокойно, но глаза были мягкие, не строгие.
— Я не оправдываю его, — сказала она. — Просто… мне его мать по-человечески жалко. Сын падает — и она вместе с ним. А он, видимо, не знает, за что ухватиться.
Я выдохнула резко.
— Так пусть сам ищет, за что. Я — не спасательный круг.
Мама кивнула, не спорила. Просто встала, налила мне чай, поставила чашку передо мной.
— На, попей.
— Не хочу.
— Попей, — повторила она тихо. — Гнев — штука тяжёлая. Его надо хоть чем-то смывать.
Я всё же взяла чашку. Чай был горячий, пах мёдом и лимоном. Мама села рядом. Несколько минут мы молчали. Только шум улицы за окном и тиканье часов.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я иногда думаю, что люди путают “любовь” и “привязанность”. Егор, похоже, из таких.
— Может, — буркнула я. — Но я не обязана быть его терапевтом. У него была возможность — и он сам её просрал.
— Вот и живи дальше, не оглядываясь.
Я кивнула. Но внутри всё равно всё кипело. Было странное чувство — будто тебя втянули в чужую драму, а ты и не хочешь участвовать, но имя твоё там всё равно стоит.
После ужина я решиоа сходить в магазин. Просто купить продукты на завтра, чтобы отвлечься. Ходить между полками — безопасное занятие: никто не требует ответов, не обсуждает прошлое, не звонит с плачем.
На улице было холодно, но воздух пах как-будто весной — такой ранней, неуверенной. Снег под ногами скрипел, ветер цеплялся за ворот шарфа. Я шла быстро, чтобы не дать мыслям догнать.
С пакетами возвращалась уже в сумерках. Луна висела низко, фонари отражались в лужах от подтаявшего снега. Я поднялась к подъезду — и тут сердце дернулось.
На скамейке, прямо под моими окнами, сидел он. Егор.
Я остановилась. Секунда — и внутри будто упала железная балка. Хотелось просто развернуться и уйти. Но ноги не слушались.
Он поднял голову.
— Привет, — сказал тихо.
Голос хриплый, будто давно не говорил. Глаза покрасневшие, лицо осунулось. На нём старая куртка, та самая, в которой мы когда-то вместе ходили в кино. От этого стало только хуже.
— Привет, — ответила я сухо.
— Можно… пару минут?
Я молча кивнула. Не потому что хотела слушать — просто не хотелось выглядеть трусихой.
Он поднялся.
— Меня отчислили, — сказал сразу. — Теперь, видимо, армия. Весной заберут.
Я вдохнула глубже, чем нужно, и почувствовала, как внутри сжалось.
— Знаю.
Он удивился:
— Знаешь?
— Все знают, Егор. Твоя мама всем уже рассказала. И моей — тоже. И, судя по всему, виновата опять я.
— Я не… — он растерялся. — Я просто сказал, что после тебя всё пошло наперекосяк.
Я не выдержала. Слова сорвались сами:
— Может, уже хватит?! Сколько можно, а? У вас с матерью будто одна пластинка на двоих — “Ася виновата, Ася бросила, Ася разрушила жизнь”! Вы что, сговорились? Я тебе ничего не должна, понял?!
Он замер, но я уже не могла остановиться:
— Я тебя не спаситель, не жилетка, не мать Тереза! Я просто человек, которому ты когда-то сделал больно, и теперь ты хочешь, чтобы я снова пришла и вытирала тебе нос?! Нет уж!