Я смеялась, а она махала рукой:
— Да ладно, я серьёзно. Я так рада за тебя. Антон — золото.
И я знала: она не льстит. Она просто видит со стороны то, что я сама чувствовала кожей. Я была как дом, который наконец отремонтировали, покрасили стены и расставили мебель. Всё ровно, спокойно, безопасно.
Так незаметно и наступило лето.
Идея поехать на море появилась у нас с Антоном спонтанно, между покупкой мороженого и спором о том, кто съест последний кусочек шоколада.
— Поехали на море, — сказал он, закинув руку за голову и посмотрев на меня с той своей фирменной полуулыбкой. — Ты ведь не была на юге уже сто лет.
— Я была там… — я прикинула. — Два года назад.
— Вот! — радостно хлопнул он ладонью по столу. — Я знал! Значит, пора наверстывать.
И я согласилась, не раздумывая. Потому что с ним можно было хоть в Антарктиду, и я бы не спросила, зачем.
Мы купили билеты на середину июля, выбрали спокойный курорт, на берегу Чёрного моря не слишком шумный. Марина радовалась за меня больше меня самой.
— Аська, ну это же просто офигеть как круто! Море! Лето! Ты и Антон! — она визжала так, будто я объявила о выигрыше квартиры в центре Москвы.
— Марин, да успокойся ты, — смеялась я.
— Неа. Я буду кричать за всю твою прошлую боль! Теперь ты наконец-то живёшь, вот что! — она ткнула меня пальцем в плечо. — И да… Я горжусь тобой. Ты выбралась.
Я чуть не расплакалась. От радости.
А потом случился июль.Тёплый, пыльный, пахнущий клубникой и поздними закатами. Я была уверена, что это лето будет идеальным.
До того дня.
Я вышла в магазин просто за хлебом и молоком. Лёгкое платье трепало ветром, солнце било в глаза, на асфальте дрожало марево.
В магазине я заметила её. Маму Егора.
Она стояла у витрины с йогуртами, держала корзинку так, будто та весила сто килограммов. Похудела. Плечи опущены. Лицо — серое, будто потускневшее. Я сразу хотела отвернуться и пройти мимо, сделав вид, что не вижу. Слишком много прошлого в одном человеке.
Но она сама позвала:
— Ася?
Мне пришлось остановиться. Я выдохнула — коротко, чуть дрожащим воздухом — и повернулась.
— Здравствуйте, тетя Ира.
Она подошла ближе, и я увидела, что глаза у неё красные, как будто она совсем недавно плакала. Или постоянно плачет — уже не различишь.
— Ася, — сказала она тихо. — Я… хотела извиниться.
У меня внутри что-то сдвинулось. Я ожидала чего угодно — упрёков, косых взглядов, очередных обвинений. Но не этого.
— За что? — спросила я осторожно.
— За всё. И за себя. И за Егора. — Она сглотнула. — Он… сейчас в санчасти. Его… порезали ножом. Там, у них. Солдат один. Но… уже всё хорошо. Или почти.
Я будто перестала слышать, как пищит сканер товара на кассе.
— Я… — выдохнула я. — Понимаю. То есть… жаль, что так. Егор будет в порядке?
Она кивнула, вытирая глаза.
— Когда я приехала… — начала она, и голос снова дрогнул. — Он сказал только одно. Чтобы я передала тебе: “Прости меня”. И что он… правда тебя любит. Хоть любовь эта… глупая. Больная. Неправильная. Он боялся, что не успеет сказать.
Я почувствовала, как в груди что-то хрустнуло — тихо так, незаметно со стороны. Не больно. Но… странно.
— Спасибо, что сказали, — ответила я . — Передайте ему, что… пусть выздоравливает. И… чтобы всё у него было хорошо. Правда. Я верю, что он ещё встретит свою любовь.
Она смотрела на меня так, будто пыталась понять, правда ли я искренна. А я была. И всё же мне хотелось уйти как можно быстрее.
— Передам, — сказала она тихо. — И… спасибо.
И развернулась, уходя между рядами.
Я стояла ещё пару секунд, держала в руках свой пакет молока, и не могла понять, что чувствую. Жалость? Нет. Облегчение? Тоже нет. Пустоту? Возможно.
Но определённо не любовь. Она умерла раньше, чем я успела это осознать.
Вечером мы сидели втроём — я, мама и папа. Папа теперь дома, без бесконечных командировок. Он решил, что «наездился» и теперь обживал дом так, будто заново учился жить рядом с нами.