Мы обсуждали отпуск. Мама перебирала каталоги с отелями, я показывала фотографии пляжа, папа ворчал:
— Море… жара… толпы… Да лучше уж на дачу!
Я фыркнула:
— Пап, ну пожалуйста. Это же мой первый нормальный отпуск за тысячу лет.
Он улыбнулся в усы:
— Да шучу я, шучу. Езжайте, конечно. Антон мне нравится. Толковый парень, видно, что серьёзно настроен.
И вот между обсуждением кремов от загара и купальников я сказала — будто мимоходом:
— Я сегодня встретила маму Егора.
Мама подняла глаза:
— И что?
— Извинилась. Сказала, что его ранили в армии ножом. Но он… уже в порядке вроде бы.
Папа нахмурился:
— Ранили? В армии? Эх, жаль парня, конечно… Но! — он постучал пальцем по столу. — Он тебя так обижал… Нет ему прощения. Как вспомню — волосы дыбом.
Мама посмотрела на него:
— Ты же тогда хотел ему…
— В нос дать, да, — папа кивнул, даже не смутившись. — И дал бы. Хорошо, что его уже забрали тогда. Может, это его и спасло, между прочим.
Я улыбнулась грустно:
— Пап, всё уже прошло. Это было давно.
Он посмотрел на меня, мягко, как только он умел:
— Главное, что ты теперь счастлива. Это для меня важнее всего.
И я знала — он прав.
Я ушла в свою комнату, закрыла дверь, легла на кровать и уставилась в потолок. Смешно, как много мыслей помещается в голове, когда пытаешься думать ни о чём.
Мама Егора. Егор в санчасти. Его признание. Его больная любовь.
А потом — Антон. Его руки. Его спокойствие. Его слова о «нашем будущем».
И я вдруг ясно поняла: моя любовь с Егором действительно была больной. Рваной. Как старая фотография, которую сто раз мнут и разглаживают.
Сначала дружба, потом что-то среднее между привязанностью и зависимостью. Ничего хорошего из этого вырасти не могло.
И, правда, говорят: дружба между мужчиной и женщиной возможна, но не тогда, когда один из них любит совсем не дружеской любовью.
С Антоном — дышу. И это всё, что нужно знать.
Глава 38
Ася решила написать письмо Егору в армию, чтобы излить свою душу, поставить точку. Потому что после разговора с матерью Егора она не могла забыть парня, которого когда-то полюбила, а он разбил ей сердце. Письмо Ася писала три ночи подряд. Сначала на телефоне, потом в блокноте, вырывая исписанные листы. Антон видел её муки, но не лез. Он просто приносил чай и целовал в макушку. В последнюю ночь перед отъездом на море она села за ноутбук и вылила на экран всё. Без злобы, но и без жалости. Чистую правду.
«...То, что было между нами, меня ломало. Я сейчас с человеком, рядом с которым вырастаю. Я не хочу, чтобы ты страдал, но и не могу быть твоим спасательным кругом. Прошу тебя — выздоравливай. Для себя. И отпусти меня. Не пиши в ответ. Просто живи».
Она отправила письмо на старый ящик, который когда-то создала для него сама. Нажала кнопку и выдохнула, будто сбросила гирю. Антон обнял её сзади.
— Всё? Теперь тебе будет легче?
— Всё, — кивнула она, и первые за несколько дней искренние слёзы обожгли щёки. — Теперь точно всё.
Море было лекарством. Солёная вода смывала не только пот, но и остатки нервного напряжения. Они с Антоном смеялись, загорали, объедались местными фруктами. Ася почти не брала в руки телефон. Казалось, она выполнила свой долг и заслужила это счастье.
Первые дни тишины были блаженством. Потом, через дней пять, началась лёгкая, почти невесомая тревога. Как фоновый шум. Она проверяла почту — нет, ничего. Соцсети — ноль. Полная информационная пустота вокруг имени «Егор».
Однажды ночью её разбудил кошмар. Не яркий, а туманный: чья-то спина в армейской форме уходит в темноту, не оборачиваясь. Она села на кровати, сердце колотилось. Антон спал. Ася ушла на балкон, курила (бросила год назад, но пачка «на всякий случай» всё ещё лежала в сумке). Тишина вокруг была звенящей. И в этой тишине её вдруг пронзила мысль: а что, если он не молчит из-за того, что принял её слова? Что, если он молчит, потому что не может ответить? Потому что его больше нет?
Ледяной ужас пополз от копчика к затылку. Она тут же, в три часа ночи, написала его матери. «Тетя Ира, извините за беспокойство. С Егором всё в порядке?» Ответ пришёл лишь утром, сухой и лаконичный: «Жив. Держится. Не беспокойся». Не «спасибо», не «как вы». Просто констатация факта. Эта скупость была хуже любой драмы. В ней читалась бесконечная усталость и, как почудилось Асе, укор.