— Там, за сосной, поворот — не пропустите!
— Лаби! (Хорошо)
Они проехали уже километров десять, когда один из стрелков вдруг посмотрел назад… а потом и вообще вытащил из полевой сумки бинокль и что-то по-латышски приказал шоферу.
Тот остановил машину. Чекист вскинул бинокль…
— Хм… За нами кто-то едет. Товарищ Петров, не знаете. Что за машина? Местная? Нате, взгляните…
— Хорошая штука! — взяв бинокль, заценил Иван Палыч.
Латыш неожиданно улыбнулся:
— Трофейный. «Цейс»!
— Я и говорю…
Доктор приложил окуляры к глазам…
Позади, по пыльной, высохшей после недавних дождей дороге, катил белый спортивный автомобиль, очень похожий на тот, что преследовал Иван Павловича в Москве! Только тот был с кранным капотом и крыльями. Этот же — чисто белый. В открытом салоне — купе сидело двое — в кожаных шлемах, в очках. За рулем, кажется, вообще была женщина — брюнетка. Или просто патлатый парень, Бог весть… Как тогда, в Москве, у вокзала!
Э, Иван Палыч, давай-ка, не разводи паранойю! — подумал про себя доктор. Мало ли похожих машин? Чай, не одно такое авто в России! И все же… неплохо б было проверить, установить — чья машинка-то?
— Ну, что там?
— Номер Зареченский, желтый. А машина мне незнакома.
Да, прикрепленный на левом крыле номер был желтенький, местный. Тогда ведь не было стандартизированных автомобильных номеров. В каждой губернии — свой! В Москве — белые, а где-то — желтые, светло-зеленые, бледно-голубые…
— Дайте! — стрелок забрал бинокль. — Ага… свернули… Значит, не за нами. Едем, Янис!
После официального визита к председателю сельсовета Пронину, Иван Палыч, как и положено, расположился в больнице, где со времен его последнего визита ничего не изменилось. Все те же шкафы в смотровой, все то же старое зеркало, до боли родной стол, журналы…
И. О. заведующего, Роман Романыч, как бывший студент-медик учреждение не запускал, да и Аглая навещала постоянно, хоть и с маленьким ребенком. Ну да за Николашкой было, кому присмотреть.
Латышей доктор услала в гостиницу, в трактир, ныне именуемый «Рабочей столовой». Владела им все та же вредная тетка — Аграфена Матвеевна Феклистова. Мелкий бизнес так не был национализирован, руки пока не дошли, и Иван Палыч предполагал, что и не дойдут — и слава Богу!
Латыши кстати за каким-то чертом, осмотрели всю больницу, все палаты, смотровую, даже в изолятор заглянули, правда, только с порога — Роман Романыч предупредил, что — «о-очень заразно»!
В изоляторе находилась Лизанька Игозина, «Егоза» — благодаря помощи доктора девчонка все же смогла добраться до Зарного. В сером халате, в черном глухом платке, ее сейчас не узнала бы даже родная мама. А уж, тем более — латыши!
Тем не менее, после их ухода все перевели дух.
— Ну, здравствуй, Лиза, — присев на край койки, улыбнулся Иван Палыч. — Рад, что добралась.
— Спасибо вам! — девушка искренне улыбнулась. — Если б не вы бы… Алексей Николаич велел пока здесь сидеть.
— И правильно! — покивал доктор. — Покормить-то тебя не забыли?
— Не-ет!
Роман Романыч, заглянув, тут же предложил чайку…
— Чайку? А с дороги можно! — засмеялся Иван Павлович. — Я вот баранки с собой прихватил. Наши, зареченские.
Из коридора донеслись чьи-то торопливые шаги… послышался знакомый голос:
— Роман Романыч! Чевой-то дверь-то на распашку, а?
— Да тут…
Доктор поднялся с койки и вышел в коридор:
— Здравствуй, Аглая!
— Господи… Иван Палыч! Родненький!
Старые знакомые обнялись и расцеловались. За прошедшее время юная заведующая больницей ничуть не изменилась, разве что еще больше похорошела после родов. Крепкая, с румяным, чуть скуластым, лицом и карими сияющими глазами, Аглая чем-то напоминала девушек с картин Кустодиева или Петрова-Водкина.
— Ну, Иван Палыч? Как вы там, на Москве? Как Анна Львовна?
— Да все по-добру.
— Слава Богу! А у нас тут тако-ое…
— Знаю. Давай-ка Аглая, рассказывай!
Ситуация в Зарном ничуть не отличалась от зареченской. Медикаменты привезли на двух подводах, два ящика бинтов, четыре мешка ваты, шесть упаковок морфина, шприцы, инструменты и прочее.
— С Роман Романычем пересчитывали вместе. По описи все и приняли, точь-в-точь. А потом этот черт нерусский, Озолс, приехал. Накладные показал. А там на десять подвод всего! И, главное, подпись — моя! И печать больничная, наша. А я ведь в этих накладных не расписывалась, и печати на них не ставила, Христом-Богом клянусь!