— Будем ревизию проводить, искать перфорацию, — добавил Сергей Петрович, снимая перчатки. — Но, боюсь, товарищ Некрасов прав, уже поздно. Инфекция победит.
Иван Павлович подошёл ближе.
— Евгений, а если после ревизии и ушивания перфорации… промыть брюшную полость? Тёплым физраствором. Обильно. Чтобы механически удалить большую часть инфекционного начала.
В палате воцарилась тишина. Промывать брюшину? Это было равносильно ереси.
— Вы предлагаете залить её соляным раствором⁈ — возмутился Сергей Петрович. — Это вызовет ещё большее воспаление!
— Нет, — спокойно парировал Иван Павлович. — Гной — вот что вызывает воспаление. Мы убираем гной. Это даст организму шанс справиться с оставшейся инфекцией. Без этого шанса у неё нет. Запишите: лапаротомия, ревизия, санация и промывание брюшной полости. Методом орошения. Все это делать в строжайшей чистоте — операционную подготовить, обработать начисто. Да вы и без меня все знаете, что делать.
Сергей Петрович, побагровев, хотел было возразить, но посмотрел на стекленеющие глаза умирающей женщины и сдавленно кивнул. «Метод орошения» был внесён в историю болезни.
Иван Павлович конечно же все понимал. Риск и в самом деле чертовски большой. Сепсис. Стафилококк. Стрептококк. Эта гадость убивала людей быстрее всяких пуль и осколков. Пули и осколки можно было извлечь, а вот добраться до невидимого врага, уже хозяйничавшего в крови, в лимфе, в каждом органе… Нужен был снайперский выстрел, прицельный и безжалостный. Нужен был пенициллин. Но его еще не изобрели.
Иван Павлович с тяжёлым сердцем двинулся дальше, к очередной койке в углу палаты. Ему показали тяжёлого сепсисного больного, поступившего накануне. Состояние безнадёжное. Источник — пулевое ранение в плечо, которое, казалось, зажило, но дало метастаз инфекции по всему организму.
Он подошёл, глядя на бледное, осунувшееся лицо с горячечным румянцем на щеках.
И вдруг дыхание его перехватило. Что-то было до боли знакомое в этом лице, несмотря на болезненную худобу и седину в волосах. Иван Павлович медленно, почти не веря, обошёл койку и посмотрел на пациента прямо.
Измождённые черты, высокий лоб, упрямый подбородок… И черная шелковая повязка, закрывающая правую глазницу.
— Глушаков? — вырвалось у Ивана Павловича сдавленным, неузнаваемым шёпотом. — Трофим Васильевич?
— Верно, — удивленно произнес Некрасов. — Вы что, знаете его?
— Знаю? Конечно знаю! Мы же с ним на санитарном поезде… Трофим Васильевич, слышишь меня?
Полубессознательный больной медленно повернул к нему голову. Единственный глаз, мутный от жара, с трудом сфокусировался. В его глубине мелькнула искорка чего-то — узнавания, изумления, горькой иронии.
— Петров? Иван Павлович? Ваня? — прохрипел он, и губы его дрогнули в подобии улыбки. — Не может быть… Приснилось, должно быть… Или я уже на том свете, и тут нас, самых назойливых, встречают старые друзья…
Штабс-капитан Трофим Глушаков, начальник медицинской службы того самого санитарного поезда, где Ивану Павловичу довелось служить… Человек, научивший его не пасовать перед ужасами войны, человек, спасший его. А теперь он угасал здесь, в этой образцовой московской палате, от той самой банальной инфекции.
— Что с вами случилось, Трофим Васильевич? — тихо спросил Иван Павлович, уже врачебным, собранным взглядом оценивая состояние: тусклая, желтоватая кожа, частное, поверхностное дыхание, характерный, сладковато-гнилостный запах от тела — почерк сепсиса.
— Пуля… дурацкая, шальная, — с трудом выдавил Глушаков. — В левое плечо… Зацепила. Зажило вроде… А потом… температура, озноб… Теперь вот… — он слабо махнул здоровой рукой, словно указывая на всё своё тело. — Говорят, сепсис. Да и не удивительно — там, где меня ранило, грязи много было, мы в ней по самую макушку сидели. Окопы… Как чувствовало сердце — нехорошее место. Там поезд наш сломался, встали в депо, на ремонт. Обстрел к вечеру начался. Мы в окопах… Вот, задело.
Он снова закрыл глаз, силы оставляли его.
Дежурный врач, подошедший сзади, печально констатировал:
— Безнадёжен, товарищ Петров. Абсолютно. Септикопиемия, множественные абсцессы. Сегодня-завтра…
Иван Павлович резко поднял голову. Эти слова, такие простые, но такие страшные, преобразили его — лицо стало жестким, угловатым, взгляд острым.
— Нет. При мне такого не говорить вслух! Я буду его лечить, лично. Принесите мне всё, что я скажу. И запишите: начинаем агрессивную инфузионную терапию. Физраствор, подкожно, круглосуточно. Чтобы «промыть» кровь. И салицилаты для снижения температуры. Прямо сейчас! Немедленно!