Островки, бархатистые ковры и пушистые шапки колоний — десятки штаммов плесени, выловленные из гниющих фруктов и заплесневелого хлеба. Удивительно, что в этой малоприятной массе скрывается спасение к жизни. Иван Павлович надеялся, что скрывается…
Пальцы, привыкшие к твёрдой рукоятке скальпеля, теперь с ювелирной точностью управлялись с бактериологической петлёй, аккуратно подсеивая крошечные кусочки с края одной колонии на свежую порцию стерильного кукурузного бульона.
Нужно было отсеить все бесполезные штаммы, ориентируясь на цвет и текстуру, держа в голове эталонную фотографию из будущего. Память, не подведи!
— Penicillium notatum… Должен быть именно таким… Оливковый, с золотистым отливом, как заплесневевший камамбер, — пробормотал доктор, перенося кусочек самой перспективной культуры в новую колбу с питательной средой.
Иван Павлович погрузился в странный, почти монашеский ритуал, проводя долгие часы в лаборатории. Даже сам с собой разговаривать начал — это позволяло сконцентрировать мысли и отсечь от себя все внешнее, лишнее, ненужное.
Очистить культуру, перенести ее, добавить питательной среды. Поставить склянку на свет. Глянуть в микроскоп.
Затаив дыхание, Иван Павлович ввинтил тяжёлый тубус, чтобы поймать резкость. Мир тут же сузился до причудливого ландшафта, открывавшегося в окуляре: бескрайние леса гиф, похожих на спутанные нити серовато-белого войлока, и изящные, древовидные конидиеносцы, усыпанные цепочками крошечных спор.
Ну же, где ты, тот самый единственный штамм — Penicillium notatum — с его характерными кисточками-метёлочками, напоминающими миниатюрные канделябры? Доктор знал его «в лицо», — изучал на медицинском курсе, — и это знание, украденное из будущего, было его главным преимуществом, позволяя отбраковывать десятки бесполезных культур, не тратя на них недели и месяцы.
Каждый час и день, пока он возился с плесенью, состояние Глушакова ухудшалось. И доктор это понимал. Каждый раз, после очередного обхода, он возвращался в лабораторию хмурый и работал еще более усерднее. Лечение по протоколу о септических состояниях, которое он разработал сам, помогало слабо. А если быть до конца откровенным, то не помогало и вовсе. И то, что Глушаков до сих пор оставался жизнь — то заслуга не доктора, а невероятной несгибаемой воли самого штабс-капитана.
Нужно спешить. Скорее найти лекарство. И спасти друга.
Отчаяние сковывало все сильней, и казалось, что он не успеет — у Глушакова в последнее время поднялась температура до сорока, сбить которую не удавалось и состояние стало совсем критическим, — когда мелькнула призрачная надежда.
Несколько литров зловонной «грибной похлебки», настоянной на самом продуктивном штамме, стояли перед Иваном Павловичем на столе. Прозрачная жидкость стала мутной, и на поверхности плавала биопленка из той самой, драгоценной плесени. В этом бульоне — жизнь. Спасение от смерти. Penicillium notatum. Теперь ее нужно было извлечь.
Иван Павлович осмотрел лабораторию. Никаких хроматографических колонок, центрифуг или делительных воронок. До их изобретения еще очень далеко, а создавать новые… это конечно же невозможно, слишком сложные механизмы, которых доктор не знал.
Однако вместо этого были стеклянные банки, резиновые трубки, самодельный холодильник из двух жестяных тазов со льдом, принесенным с продуктового склада, и гора пробирок. Вот такая вот суровая реальность 1918 года, приходится мастерить из подручных материалов.
Иван Павлович помнил метод Флори и Чейна: экстракция органическими растворителями. Нужен был этилацетат или бутилацетат. Но где в голодной, разоренной Москве, отрезанной от мировых поставок, взять чистые химические реактивы? В аптеке лишь пожали плечами. На складах госпиталя тоже ничего подобного не оказалось. А заказать… подключить все связи, отправить людей… да, можно, только идти это все будет слишком долго. А столько времени ни у него, ни у Глушакова нет.
Значит придется рисковать.
Взгляд упал на склянку с надписью «Эфир для наркоза». Обычный диэтиловый эфир. Имелся он в каждой хирургии.
Иван Павлович нахмурился. Страшный риск. Эфир — легколетуч, его пары образуют с воздухом взрывоопасную смесь от малейшей искры. Работать с ним в такой кустарной установке — безумие. Но иного выхода нет. Это — его единственный шанс.