«При низкой температуре… — лихорадочно подумал он. — Пенициллин переходит в эфирную фазу…»
Установка была жалким зрелищем. Большая стеклянная бутыль с мутным бульоном помещена в таз со льдом. Рядом стояла колба с чистым, холодным эфиром.
Дрожащими от напряжения руками Иван Павлович начал медленно, по каплям, добавлять эфир в бульон, постоянно помешивая стеклянной палочкой.
Работал доктор при распахнутом настежь окне, но все равно едкий, сладковатый запах эфира щекотал ноздри и кружил голову.
Каждая случайная искра — от статического электричества, от трения подошвы об пол — могла стать последней. Поэтому пришлось предусмотреть некоторые элементы безопасности. К запястью доктор примотал медную проволоку. Другой конец, с небольшим грузиком на конце, он перебросил через подоконник, чтобы тот коснулся сырой земли на улице. Примитивное заземление было готово. Теперь статический заряд, который мог накопиться на его теле от трения о сухую деревянную полку или шерстяную одежду, уходил в землю, не угрожая превратить лабораторию в огненный шар.
Выглядело все это очень странно и войди кто сейчас в лабораторию, сильно бы удивился. Но доктор предусмотрел и это. Появление посторонних исключено — дверь закрыта на замок, на ручке висит объявление «Не входить! Идет важный эксперимент!»
Размешать. Еще немного. Теперь ждать, пока смесь в бутыли разделится на два слоя. Внизу — водный, с остатками питательной среды и бесполезными примесями. Вверху — прозрачный эфирный слой, который, если доктор все сделал правильно, должен был забрать у воды молекулы пенициллина.
Ага, кажется, начинается расслоение.
Теперь самое сложное — отделить эти слои. Без специальной делительной воронки пришлось действовать на глазок, используя длинную стеклянную трубку и резиновую грушу, чтобы осторожно откачать верхний, эфирный слой в другую, чистую колбу.
Предательски дрожали руки. Даже на первой самостоятельной операции так не дрожали, как тут. Одна ошибка, одно неверное движение — и драгоценная жидкость будет потеряна.
Наконец, основная часть эфира была перелита. Теперь нужно было его убрать. Иван Павлович поместил колбу с эфирным экстрактом в другой таз с теплой водой, поставил ближе к распахнутому окну. Эфир, как и предполагалось, начал быстро улетучиваться. Иван Павлович замер у окна, проветривая помещение и следя за процессом, боясь даже дышать.
Прошли долгие, мучительные минуты. И вот, на дне колбы, словно позолота, остался осадок. Небольшой, мутный, желтоватый. Его было ничтожно мало. Несколько десятков миллиграмм липкого, сырого… пенициллина? Хотелось в верить то, что это именно он.
Доктор аккуратно соскоблил осадок лезвием бритвы на стерильный кусок пергамента. Конечно, не чистота фармакопейного стандарта, однако время поджимало, нужно спешить. Грязная, примитивная вытяжка, полная примесей. Но в ней сила. Сила, которая, как он знал, могла убить инфекцию, пожиравшую Глушакова.
Иван Павлович посмотрел на этот крошечный комочек на пергаменте. Теперь предстояло самое страшное — испытать полученное лекарство на человеке.
Желтоватый порошок Иван Павлович растворил в стерильном физрастворе, наполнил шприц.
В палату пошел открыто, не скрываясь. Хотя ситуация была весьма непростой. Применять лекарство, которое не прошло клинических испытаний… за такое и посадить могут.
Глушаков лежал в полузабытьи, его единственный глаз был закрыт, дыхание — поверхностное и частое. Кожа приобрела тот самый землистый, восковой оттенок, который не сулил ничего хорошего.
— Трофим Васильевич, — тихо позвал Иван Павлович, касаясь его плеча.
Глаз медленно открылся, с трудом фокусируясь.
— Ваня?.. Опять дежуришь? Брось, иди спать… Конвейер, брат… Меня уже в утиль…
— Я не для дежурства, — Иван Павлович сел на край койки, показывая шприц. — Поговорить пришел. У меня есть… экспериментальный препарат. Никогда и никем не испытанный. В теории, он должен убить инфекцию внутри вас.
Глушаков медленно, с усилием, повернул голову, глядя на шприц.
— В теории?.. А на практике?
— На практике я не знаю, — после паузы честно ответил Иван Павлович. — Он может не сработать. Может вызвать страшную аллергию, от которой вы умрете за минуты. А может… может поставить вас на ноги. Я не могу дать вам никаких гарантий. Только выбор. Говорю предельно честно, ничего не утаивая. Поэтому и пришел сюда, к вам.
Иван Павлович ждал возмущения, страха, отказа. Но Глушаков слабо улыбнулся.