— Иван Павлович… ты где последний год был?.. Нам с тобой на фронте гарантий никто не давал… Ни на одной санитарной повозке не было написано: «Гарантированно довезем живым»… — Он замолк, переводя дух. — Я уже чувствую, как земля… на грудь давит… Что мне терять-то? Сгореть от твоего зелья или сдохнуть тут от своей гнили… Разница невелика. А шанс… шанс есть?
— Есть, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Я в это верю.
— Ну, и ладно… — Глушаков закрыл глаз. — Если ты говоришь, что шанс есть, значит действительно есть… Делай, что должен… Я тебе доверяю… И если что… Спасибо, что не бросил…
Сердце Ивана Павловича сжалось.
— Смелее… — подбодрил его Глушаков.
Иван Павлович протер кожу на руке штабс-капитана спиртом, ощущая под пальцами лихорадочный жар. Рука доктора не дрогнула. Он медленно, плавно ввел содержимое шприца.
Глушаков лишь глубже вздохнул.
— Ничего не чувствую… Только холодок…
— Спите, Трофим Васильевич, — тихо сказал Иван Павлович, все еще держа его руку. — Сразу не будет улучшений, нужно время. Теперь все от организма зависит. Боритесь. Ждать нужно.
— Подождем… — кивнул тот и сразу же обессилено заснул.
Иван Павлович сидел, не шевелясь несколько минут, наблюдая, как ровное дыхание Глушакова постепенно переходит в глубокий, истощенный сон. Первый этап был пройден. Острой реакции не последовало. Хороший знак. Теперь — томительное ожидание.
Дверь в палату тихо отворилась. На пороге возник Сергей Петрович Борода.
«Его еще не хватало», — холодно подумал Иван Павлович, пряча шприц.
Хирург не спеша вошел, и за ним, словно тени, вплыли еще двое мужчин в серых штатских пальто.
Иван Павлович присмотрелся.
«Это еще кто такие?»
Он не испугался, но внутри у него все похолодело и опустилось. Когда в комнату входят люди в штатском пальто и с такими непроницаемыми лицами, почти масками — плохой знак.
Борода остановился в нескольких шагах, его руки были сложены за спиной. Он молча, с интересом посмотрел на склянку на тумбочке, а затем перевел взгляд на спящего, точнее, погруженного в тяжелый, болезненный сон Глушакова.
— Иван Павлович, — ядовито произнес Борода. — До меня дошли слухи, что вы занимаетесь какими-то странными делами в лаборатории. Я, как руководитель той самой лаборатории, хотел бы знать, что именно там происходит и почему двери все время закрыты и вы никого, в том числе и лаборантов, туда не пускаете.
Борода конечно же все знал — в этом Иван Павлович не сомневался. Уже донесли. И теперь хотел… что именно хотел? Показать, что он тут главный?
— Я занимался исследования. Лаборатория уже свободна, если она вам нужна…
— Я, разумеется, не сомневаюсь в вашем… энтузиазме, — продолжил Борода. — Но, полагаю, вы отдаете себе отчет в том, что только что совершили?
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд.
— И что же я совершил? — осторожно спросил доктор, понимая — Борода все видел.
Вот ведь холера, подглядывал. И видел, как доктор вколол Глушакову кустарное лекарство.
— Вы сделали инъекцию пациенту. Насколько я знаю, в истории назначений товарища Глушакова нет никаких инъекций.
— Значит эта версия назначений устарела.
— Надеюсь вам известна статья 49 «Временных правил о врачебно-санитарной части», утвержденных Совнаркомом в январе? — продолжил Борода, словно зачитывая протокол. — Она прямо запрещает применение не утвержденных Медико-санитарным отделом Моссовета лекарственных средств и методов лечения. Особенно, — он многозначительно посмотрел на Глушакова, — в отношении беспомощных или находящихся в бессознательном состоянии пациентов.
— Он был в сознании и дал свое согласие, — тихо, но твердо парировал Иван Павлович.
— Согласие? — Сергей Петрович мягко усмехнулся. — Иван Павлович, мы с вами врачи. Мы знаем, что такое информированное добровольное согласие. Оно предполагает, что пациент находится в ясном уме, понимает все риски и альтернативы. Вы действительно полагаете, что человек в состоянии септической горячки, с температурой под сорок, способен на это? Вы предложили ему альтернативу? Или он просто, в бреду, ухватился за последнюю соломинку, которую предложил ему человек в белом халате? С точки зрения медицинской этики, а также в свете циркуляра Наркомздрава от 10 марта о недопустимости опытов на людях, ваши действия, увы, трактуются однозначно.
Он повернулся к людям в штатском, его тон стал еще более официальным.
— Товарищи, как вы видите, опасения комиссии были не напрасны. Мы имеем дело с грубейшим нарушением не только врачебной этики, но и прямых распоряжений новой, народной власти. Введение неизвестного, самодельного препарата тяжелобольному. Это уже даже не знахарство. Это — преступная халатность, граничащая с… вредительством.