Последнее слово он произнес почти шепотом, но оно повисло в воздухе тяжелым, смертоносным грузом. Вредительство. В апреле 1918-го это слово уже начинало приобретать свой зловещий, карающий смысл.
«Ах ты сволочь! — с трудом сдерживая гнев, подумал доктор. — Завистник, так решил поступить? Ну я тебе устрою…»
— Вредительство? И где же оно?
— Иван Павлович, вы отдаете себе полный отчет в юридических последствиях ваших действий? Вы сознательно нарушили не только врачебную этику, но и конкретные пункты действующих правил.
Иван Павлович медленно поднялся, его лицо было бесстрастным.
— Я отдаю себе отчет в том, что обязанность врача — использовать любую возможность для спасения жизни пациента, когда стандартные методы исчерпаны. Иногда этот долг требует принятия решений, выходящих за рамки бюрократических инструкций.
— «Выходящих за рамки»? — Сергей Петрович мягко, почти вежливо парировал. — Вы говорите о преступном самоуправстве. Опыты на людях, да еще с использованием непроверенных субстанций, категорически запрещены циркуляром Наркомздрава. Ваши действия подпадают под это определение. Вы поставили под угрозу жизнь человека.
— Жизнь этого человека, Сергей Петрович, уже была на грани, — голос Ивана Павловича оставался холодным и четким. — Врач не может быть просто исполнителем предписаний. Он должен быть готов нести личную ответственность за риск, если этот риск — последний шанс пациента.
— «Личная ответственность»? — В глазах Сергея Петровича вспыхнул холодный огонь. — Это крайне опасная философия, Иван Павлович. Она ведет к хаосу и дилетантству. Каждый будет лечить, как ему вздумается, оправдываясь «высшим долгом». А результат — подорванное доверие ко всей медицинской корпорации. Ваша… активность, ваши неортодоксальные методы и так вызывают излишнее внимание и нездоровые дискуссии среди младшего персонала.
— Обсуждение моих методов — тема для научной дискуссии, а не для настоящего разбирательства, — отрезал Иван Павлович. — Здесь и сейчас речь идет о конкретном пациенте. Я принял решение, основанное на анализе ситуации и отсутствии альтернатив. Все остальное — следствие.
Сергей Петрович выпрямился, его лицо снова стало маской служебной строгости.
— Ваше решение будет оценено компетентной комиссией. А до тех пор вы отстраняетесь от работы. Прошу вас проследовать с товарищами и предоставить все имеющиеся у вас материалы. Ваши эксперименты, Иван Павлович, приостановлены.
Один из «штатских», тот, что был повыше, кивнул, его лицо оставалось каменным.
— Гражданин Петров, — его голос был ровным и безразличным, как стук колес поезда. — Вы будете столь любезны пройти с нами. И прихватите ваши… экспериментальные препараты. Вам придется дать объяснения.
Глава 10
Иван Павлович встретил холодный, неумолимый взгляд Сергея Петровича, но не шелохнулся, намереваясь остаться у постели Глушакова. Его место здесь, у пациента, а не в каком-то кабинете для дачи объяснений. Да и кто вообще такой этот Борода⁈ Кем себя возомнил?
— Я не оставлю больного, — твёрдо заявил Иван Павлович. — Состояние может измениться в любую минуту. Все вопросы можем обсудить здесь.
Один из людей в штатском, не меняя выражения лица, расстегнул полу своего длинного пальто. Внутри, на кожаном ремне, тускло блеснула рукоять маузера.
— Гражданин Петров, — произнес гость тем же безразличным тоном, — мы настаиваем. Не заставляйте нас применять меры. Это никому не нужно.
В воздухе повисла тяжёлая, унизительная тишина. Иван Павлович почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна бессильной ярости. Он мог спорить с Бородой, он мог доказывать свою правоту главному врачу. Но против немого аргумента в кобуре он был бессилен.
Сжав кулаки так, что побелели костяшки, он коротко кивнул.
В этот момент в палату, слегка запыхавшись, вошел главный врач госпиталя — Александр Игнатьевич Воронцов, пожилой, седовласый мужчина с умными, уставшими глазами. Он одним взглядом окинул ситуацию — Ивана Павловича, торжествующего Сергея Петровича, людей в штатском — и его лицо помрачнело.
— Что здесь происходит, коллеги? — спросил он, обращаясь ко всем сразу, но его взгляд на мгновение задержался на Иване Павловиче с молчаливым вопросом.
Сергей Петрович, не дав никому опомниться, снова завел свою шарманку: