— Не ерунда. Могу показать наглядно.
— Ну… допустим, — немного успокоившись, сказал профессор. — Допустим, что эта ваша плесень… Как там ее?
— Penicillium notatum.
— Вот-вот, она самая. Допустим она обладает определенными свойствами. Но ведь до создания лекарства — дистанция огромного размера! Целая цепочка! Выращивание штамма, поиски питательной среды, поиски методов! Откуда вы, провинциальный земский врач, знаете всю эту цепочку? — Он ударил кулаком по столу. — Это невозможно угадать!
Вопрос повис в воздухе. Самый главный вопрос. И очень важный. И раскрыть истинный ответ ни в коему случае нельзя.
Чекист уставился на Ивана Павловича с холодным любопытством. Астахов склонил голову набок, словно ящерица.
Иван Павлович сделал паузу, собираясь с мыслями. Пришло время для легенды.
— Я не угадывал, — начал он медленно, выверяя каждое слово. — Мне… мне подсказали.
— Кто? — мгновенно впился чекист.
— До революции, в семнадцатом году, ко мне в Зарное по распределению попал один человек. Эмигрант. Из Венгрии. Бактериолог. Имя его… Ласло. Ласло Вайда, — Иван Павлович выбрал самое простое венгерское имя, какое смог придумать.
Чекист тут же начал что-то быстро записывать.
— Продолжайте.
— Он был болен, истощен. Я его выходил. В благодарность… он поделился со мной своими идеями. Говорил, что работает над теорией антибиоза — борьбы микроорганизмов. Что плесень может быть оружием против бактерий. Он рассказывал о принципах селекции штаммов, о важности питательных сред… Он упоминал даже возможность экстракции активного начала с помощью органических растворителей. Говорил, это логика любого химика-органика — вещество нужно перевести в растворимую форму и выделить его.
— И где сейчас этот… Ласло Вайда? — спросил чекист, не отрываясь от блокнота.
— Откуда же мне знать? Уехал. Летом семнадцатого. Сказал, что пытается пробиться на юг, к своим. Больше я его не видел. Думаю, он погиб.
Легенда была шаткой. Слишком удобный мертвый свидетель. Но опровергнуть ее было невозможно. В хаосе 1917 года тысячи людей бесследно исчезли.
Профессор язвительно усмехнулся.
— Сказки! Один бродяга-эмигрант, и вдруг — такие прорывные идеи? Которые нигде в мировой литературе не описаны!
— Он не был бродягой, — холодно возразил Иван Павлович. — Он был ученым. Возможно, гением. А то, что это не описано в ваших журналах, лишь говорит о том, что наука не стоит на месте. Даже в подполье.
— А метод? — встрял Астахов. — Это тоже «логика химика-органика»? Или тоже «гений-эмигрант» вам нарисовал чертеж?
Иван Павлович посмотрел на него прямо.
— Нет. Это была отчаянная необходимость и счастливая случайность. У меня не было нужных реактивов. Был только эфир для наркоза. Я действовал методом проб и ошибок, рискуя. Мне повезло. Я не скрываю, что метод примитивен и опасен. Но он дал результат. Несколько миллиграмм вещества, которое, я уверен, спасет жизнь капитану Глушакову.
— Уверены? — переспросил чекист, откладывая карандаш. — На чем основана ваша уверенность?
— На том, что я видел, как оно работает in vitro. И на том, что после введения у пациента не наступило немедленного ухудшения. Теперь все зависит от его организма. И от того, дадите ли вы мне возможность продолжить работу, чтобы очистить препарат и сделать его безопасным.
— Что⁈ — удивился профессор. — Дать вам возможность продолжать эти жуткие опыты⁈
В кабинете воцарилось молчание.
Чекист посмотрел на профессора, потом на Астахова.
— Ваши выводы?
Профессор буркнул:
— Теория антибиоза… гипотетически возможна. Но доказательств нет. Его метод — дилетантство опаснейшее!
Астахов развел руками.
— Формально… он нарушил все мыслимые инструкции. Ставить опыты на людях… это недопустимо.
— Товарищи, давайте отставим в сторону теории и поговорим о конкретных цифрах, которые я вижу каждый день в этом госпитале, — мягко перебил Иван Павлович. Он понимал, что сейчас нужно перетащить на свою сторону хоть кого-то. — Послеоперационная смертность от сепсиса и гнойных инфекций составляет, по нашим данным, не менее шестидесяти процентов. Шесть из десяти прооперированных умирают не от самой операции, а от последующего заражения. Это — наша главная проблема.
Он сделал паузу, давая им осознать эту цифру. Профессор нехотя кивнул — с этим спорить было сложно.
— Полученное вещество, пенициллин, позволит сильно сократить этот процент. Представьте, что это такое. Раненый боец. Сейчас его шанс умереть от заражения — больше половины. С пенициллином, я уверен, мы сможем снизить эту цифру в разы. До десяти, может, до пяти процентов. Это значит, что из каждых ста раненых мы сможем спасти не сорок, а девяносто пять. Это — конкретные жизни красноармейцев, которые вернутся в строй.