Он перевел взгляд на профессора.
— Вы говорите — «фантастика». Но в лаборатории, in vitro, это работает. Плесень убивает бактерии. Это факт, который можно проверить за один день. Вся моя работа — это просто попытка перенести этот наблюдаемый факт из чашки Петри в организм человека. Да, мой метод кустарный. Да, он опасен. Но он — первый шаг. Если дать мне возможность работать, придать этому научную основу, наладить производство — мы получим не «фантастику», а стандартную процедуру. Как обработка раны йодом, только в тысячу раз эффективнее.
Наконец, он посмотрел на чекиста.
— Вы спрашиваете, зачем это нужно стране. Ответ прост: чтобы сохранить ее человеческий ресурс. Каждый спасенный от гангрены или сепсиса солдат — это штык против интервентов. Каждый спасенный рабочий — это пара рук у станка. Каждая спасенная мать — это будущее страны. Я нарушил инструкции, это да. Но я шел на осознанный риск, чтобы доказать на практике жизненную необходимость этого направления. Результат этого эксперимента — жизнь или смерть капитана Глушакова — покажет, был ли этот риск оправдан. Но даже если… даже если я ошибся в этом конкретном случае, сама идея слишком ценна, чтобы ее хоронить из-за бюрократических формальностей. Речь идет не о моей репутации. Речь идет о том, чтобы переломить ход войны с болезнями, которая уносит у нас больше жизней, чем любая другая война.
Повисла пауза. Никто не решался что-то сказать — еще бы, а что тут скажешь? Что против человека и его разработок, которые страну вперед двигают? За такое можно и самому на скамье оказаться. Все невольно перевели взгляд на чекиста. Тот нехотя медленно поднялся.
— Гражданин Петров, вы пока остаетесь отстранены от работы в госпитале. Не покидайте Москву. Ваше «открытие» будет тщательно изучено компетентными товарищами. Если ваш пациент выживет — это будет одним аргументом в вашу пользу. Если умрет… — Он не договорил, но все всё поняли.
Несколько дней, проведенные в вынужденном затворничестве, Иван Павлович использовал с максимальной пользой. Под негласным, но бдительным надзором он не отчаивался, а с упорством фанатика совершенствовал свою установку. И производил драгоценное лекарство.
Каждая новая партия желтоватого порошка была чуть чище, чуть стабильнее предыдущей. Он вел подробные записи, фиксируя каждый шаг, каждую пропорцию — теперь это была не отчаянная импровизация, а методичная, научная работа.
Дверь в лабораторию распахнулась с такой силой, что задребезжали стеклянные колбы. На пороге, с лицом, побагровевшим от гнева, стоял сам Николай Александрович Семашко. За его спиной, съежившись, маячили Воронцов и Астахов — гостей такого высокого ранга они явно не ожидала сейчас тут увидеть.
— Иван Павлович! — прогремел Семашко, окидывая взглядом царящий в комнате «алхимический» беспорядок. — Мне только что доложили о каком-то идиотском разбирательстве! Это правда⁈ Вас пытаются посадить за то, что вы… что вы работаете⁈
Не дав никому опомниться, он резко обернулся к Астахову и Воронцову, которые уже стояли за его спиной.
— Кто автор этого безобразия⁈
В этот момент из-за их спин, бледный, но с прежним надменным выражением лица, вышел Сергей Петрович.
— Николай Александрович, разрешите доложить! — начал он, стараясь придать голосу твердость. — Врач Петров грубейшим образом нарушил все мыслимые протоколы! Он ввел тяжелобольному, находившемуся в бессознательном состоянии, непроверенный, самодельный препарат! Мы были вынуждены…
— Больному? — перебил его Семашко, наступая на Бороду. — Какому больному? Где он⁈
— В третьей септической палате, — растерянно пробормотал Сергей Петрович. — Капитан Глушаков. Состояние было безнадежным…
— Ведите! — отрезал Семашко. — Сию же минуту!
Толпа в белых халатах и штатском, во главе с разгневанным наркомом, громоподобной процессией двинулась по коридорам. Сергей Петрович, предвкушая триумф, почти бежал впереди, чтобы первым продемонстрировать плачевные результаты «эксперимента» Петрова.
Он распахнул дверь в палату и замер. Его лицо вытянулось, выражение торжествующей уверенности сменилось на абсолютно недоуменное, почти идиотское.
Койка капитана Глушакова была пуста. Одеяло аккуратно откинуто.
— Он… он… — начал было Сергей Петрович, бешено озираясь.