Ага, значит и в самом деле уже знает. Ничего от него не скроишь — повсюду свои люди.
Иван Павлович тяжело опустился на стул напротив. Усталость заставляла его движения быть медленными, обдуманными.
— Катастрофы нет, Николай Александрович. Есть… производственная трудность. Мы ее решаем.
— Трудность? — Семашко приподнял бровь. Его взгляд, обычно прямой и открытый, стал пристальным, изучающим. — Мне позвонил товарищ из ВСНХ. Говорит, к вам на завод внезапно прикомандировали двух инженеров-химиков из резерва, по вашему личному запросу. И запросили вы их под предлогом «оптимизации процесса стерилизации». Это что за оптимизация такая срочная, что нельзя было пройти через обычные каналы?
Иван Павлович понял, что скрывать бесполезно. Семашко не просто задавал вопросы. Он уже знал ответы и проверял его на честность.
— Лабораторная культура была заражена, — тихо сказал Иван Павлович, глядя на свои руки. — Целенаправленно. Штаммом-загрязнителем. Высокоагрессивным.
В кабинете повисла тяжелая пауза. Семашко не изменился в лице, лишь его пальцы слегка постучали по столу.
— Я так и понял. Рогов не умеет врать. У него на лбу все написано. — Он помолчал. — Диверсия. Вы знаете, кто?
— У меня есть предположения. Но доказательств нет.
— Предположения! — Семашко резко встал и начал мерно шагать по кабинету. — Иван Павлович, вы понимаете, что это не частная лаборатория? Это объект государственной важности! На него уже потрачены огромные ресурсы! Лучшее оборудование, лучшие кадры! И сейчас какой-то гад ползает в тени и портит нам кровь? Нет, так не пойдет. Назовите имя. Сейчас же вызову товарищей из органов. Они разберутся за сутки.
— Нет! — Иван Павлович тоже поднялся, его голос прозвучал резко и неожиданно громко. — Прошу вас, Николай Александрович, не делайте этого.
Семашко остановился, удивленно глядя на него.
— И с какой стати? Объясните.
— Потому что если сейчас приедут чекисты, — Иван Павлович говорил быстро, горячо, — они будут копать, будут допрашивать каждого и создадут атмосферу подозрительности и страха. Люди, которые сейчас горят работой, будут бояться друг друга. Дух, который мы с таким трудом создали, будет разрушен. Производство встанет на месяцы. Настоящие, а не на бумаге. И это будет победой того, кто это сделал.
— А что вы предлагаете? Ждать, пока он повторит? — Семашко скептически хмыкнул.
— Именно так. — Иван Павлович подошел ближе. — Он уже попробовал вкус победы. Он уверен, что нанес удар и остался в тени. Его тщеславие требует продолжения. Мы создадим видимость, что мы не сломались. Что мы не просто восстановили культуру, а вышли на новый уровень. Мы пустим слух о запуске новой, решающей партии. И он не выдержит. Он придет снова, чтобы нанести последний, сокрушительный удар. И вот тогда мы его возьмем. С поличным. Без шума, без пыли, без паралича всего завода.
Семашко снова сел в кресло, уставившись в пространство перед собой. Прошла минута, другая.
— Это риск, Иван Павлович, — наконец произнес он. — Большой риск. Если он снова сорвет производство…
— Он не сорвет. Мы будем готовы. Это будет не настоящая культура, а муляж. Мы подставим ему ложную цель. Я лично отвечаю за это.
— Вы отвечаете? — Семашко посмотрел на него с нескрываемым сомнением. — А если провалитесь? Если он окажется хитрее?
— Тогда… тогда я сложу с себя все полномочия и уеду обратно в Зарное. Но я не провалюсь.
— Иван Павлович, вот только давайте без этого! Какое Зарное? Вы тут нужны, — он начал переминаться, потом тяжело вздохнул. — Понимаю, что напряжения, нервы, но… Ладно, черт с тобой. Авантюра конечно, но делай, раз считаешь, что так будет правильно. Только все же человечка одного возьми в помощь. Я прикрою тебя перед всеми инстанциями, пока ты играешь в кошки-мышки с этим… вредителем. Но если через неделю он не будет пойман, или, не дай бог, случится новый саботаж — я отдаю завод под полный контроль ЧК. И твоя роль в этом проекте на этом закончится. Ясно?
— Совершенно ясно, Николай Александрович, — Иван Павлович кивнул, чувствуя, как камень свалился с души. — Спасибо за доверие.
— Это не доверие, — мрачно поправил его Семашко. — Это расчет. Я рассчитываю, что ваш ум врача, умеющего ставить диагноз, справится и с этой заразой. Теперь идите и сделайте это. И, Иван Павлович… — он посмотрел ему прямо в глаза, — … будьте осторожны. Крысы, загнанные в угол, кусаются больно.
Черт, какой же длинный коридор! Совсем недавно он казался меньше. Нервы шалят? Да, видимо они самые.