— Извиняйте, барин…
— Черт тебе барин! — в сердцах сплюнул Петров. — Накупят патентов, лиходеи. Потом давят народ!
Вылезший из ландо крепенький товарищ помог выбраться даме в сиреневом платье и обернулся:
— Тю — Иван Палыч! Чего шумишь?
— Тьфу ты! Бурдаков! — узнал доктор. — Михаил Петрович, ты что тут?
— Да вот, заехали кофию выпить… — круглое простецкое лицо Бурдакова излучало радушие и веселье, рыжие усики победно топорщились. — Это вот, знакомься — Маруся!
— Мэри! — девица жеманно протянула ручку…
Для товарищеского рукопожатия, не для поцелуя — не те уже были времена.
— А это вот друг мой и сотоварищ — Иван Палыч Петров! — торопливо представил Бурдаков. — Тоже из наших. Ответственный работник! Иван, айда с нами! Чуток посидим. У Луначарского сегодня совещание дотемна, так что пока еще жена твоя явится…
— О, да вы женаты? — Мэри-Маруся разочарованно повела плечиком. А не так уж и дурна! Смазливенькая такая шатеночка лет двадцати.
— Женат, женат! — по-приятельски похлопав доктора по плечу, ухмыльнулся Михаил Петрович. — Зато я — совершенно свободен! У-уу… моя ты мурочка… Ну, Иван Палыч, пошли!
Откровенно говоря, Бурдаков был тот еще жук, и настоящий земский доктор Иван Павлович Петров, вполне вероятно, постарался бы не иметь с ним никаких дел, но… Только не Артем!
Бурдаков знал в Совнаркоме все и всех, и буквально о каждом мог рассказать много чего интересного. Однако, язык его развязывался только в изрядном подпитии, коим, Михаил Петрович, надо отдать ему должное, не очень-то часто злоупотреблял. Опасался! Увидят, услышат — донесут. Мало ли кругом доброжелателей?
Вот и сейчас Иван Палыч хорошо понимал, почему Бурдаков зазывал его в заведение. Ушлый совнаркомовский жук Михаил Петрович никому никогда не доверял, даже — доктору. Не доверял и, естественно, побаивался доноса. С другой стороны, раз уж появилась возможность затянуть в свои сети товарища Петрова — почему бы и нет? Потом ведь можно всегда оправдаться — не один, мол, был, а коллегой. Так… инспектировали.
Да, Бурлаков много чего знал и мог быть полезен.
— Говоришь, совещание? Что ж… можно и зайти. Правда, ненадолго.
— Само собой!
Внутри заведения оказалось довольно уютно и — по крайней мере, пока — никаким развратом не пахло. Все чинно и благородно. Сидели за столиками разномастно одетые люди, ужинали, чуть-чуть выпивали. Не скандалов, ни громких разговоров, ни пьяных — со слезой да надрывом — песен.
Хотя, нет. Песни все-таки были…
Холодно, сыро в окопах
да и в траншеях не мёд.
Смежить нельзя даже око
и начеку пулемёт.
Под аккомпанемент фортепьяно, женщина лет сорока в длинном черном платье и сиреневой шали пела грустный романс из репертуара знаменитой певицы Марии Эмской. Аристократически худое лицо ее, со следами увядающей красоты, выглядело серьезным и грустным.
Судя по всему, народу такие песни не очень нравились… Вот кто-то подошел к пианисту, сутулому седовласому старику, что-то сказал. Тот кивнул, и заиграл что-то куда более веселое… правда, ненамного.
Очаровательные глазки,
Очаровали вы меня,
В вас много жизни, много ласки,
В вас много страсти и огня…
Певица сориентировалась мгновенно…
— О, Михаил Петрович! Какие люди! — подскочил метрдотель в черном фраке с манишкою. — Прошу-с… Вам, как всегда?
— Да, пожалуй… Изволь, сделай милость.
Все трое уселись за угловой столик. С электричеством были перебои — даже большевики пока еще не смогли победить продолжавшуюся с прошлого февраля «египетскую тьму». В канделябрах ярко горели свечи.
— Ну-с, Иван Палыч… водочки? — Бурдаков потер руки.
Доктор спокойно кивнул:
— Лафитничек, пожалуй, можно. И кофе!
— Ну, так само собой!
И то, и другое принесли быстро. Подали даже соленые огурчики и бутерброды с красной икрой. Правда вот кофе оказался желудевым, а водка не водкою, а махровым самогоном-первачом!
— Ну, за твое здоровье!
Иван Палыч намахнул рюмку, не глядя, и даже не крякнул.
— Вот, сразу видно, что доктор! — искренне восхитился Бурдаков. — Небось, к чистому спирту привык!
Пора уже было кое-что у Михаила Петровича выспросить… Только вот Мэри мешала.
Иван Палыч долго не думал, так и сказал — прямо:
— Миша! Нам бы с тобой поговорить… Недолго.
Бурдаков всегда был сообразительным. Кивнув, ухмыльнулся, взял девчонку за локоток: