— Николай Александрович, я понимаю вашу логику. Но вы не совсем правы.
Семашко удивленно поднял бровь.
— В каком смысле? Фотографировать не нужно? Наверно, ты прав. Чтобы по фото враг тоже не смог восстановить технологию. Тут ты прав.
— Я не об этом.
— А о чем же тогда?
Иван Павлович немного замялся, но все же сказал:
— Как только будут готовы итоговые отчеты об успешных клинических испытаниях, рецепт производства пенициллина, все технологические регламенты и эти самые отчеты… нужно будет опубликовать.
Семашко округлил глаза.
— Повтори.
— Опубликовать. Во всех ведущих медицинских журналах мира. Разослать в университеты, академии. Передать по телеграфу в «Ланцет», в «Нью-Йорк Таймс», куда угодно. Сделать достоянием гласности.
Комната погрузилась в гробовую тишину. Семашко смотрел на него, словно видел впервые.
— Ты… ты понимаешь, что говоришь? — наконец выдавил он. — После всего, что мы прошли? Украденные штаммы, диверсии, покушения на тебя лично! Мы создали стратегическое оружие! Оружие против смерти! И ты предлагаешь… просто раздать его? Немцам? Англичанам? Всем, кто сегодня пытается нас уничтожить? Зачем⁈
Иван Павлович сделал шаг вперед.
— Затем, Николай Александрович, что простые люди не должны умирать из-за политических игр государств. Солдат в окопах, девушки в родах, рабочих на фабриках — по обе стороны фронта. Они все имеют право на жизни. И пенициллин — это не оружие. Это лекарство. Оно должно принадлежать человечеству.
— Идиализм! — резко отрезал Семашко, ударив ладонью по столу. — Прекраснодушная, опасная утопия! Ты думаешь, они скажут нам «спасибо»? Нет! Они запатентуют твой метод у себя и будут продавать его нам же за золото, когда мы будем в нем нуждаться! Они используют его, чтобы спасать своих солдат, которые будут убивать наших!
— Они не успеют, — парировал Иван Павлович. — Публикация — это и есть наш приоритет. Первенство в изобретении уже не отнять у России. Это вопрос научного и исторического престижа, который важнее сиюминутной тактической выгоды. А что касается того, чтобы они использовали его против нас… Послушайте, Николай Александрович. Я врач. Я давал клятву. И я глубоко убежден, что бороться с тифом, гангреной и сепсисом — важнее, чем бороться с условными «ними». Болезнь — вот главный враг. Общий для всех.
Семашко отвернулся и прошелся по кабинету. Его сгорбленная спина выдавала колоссальное внутреннее напряжение.
— Ты предлагаешь играть ва-банк, Иван Павлович, — тихо проговорил он. — Поставить на кон наше главное технологическое преимущество в этой войне. Ради… человечности.
— Я предлагаю поступить не как воюющая сторона, а как цивилизация, — так же тихо ответил доктор. — Мы можем стать теми, кто подарил миру спасение, а не теми, кто его запатентовал. В долгосрочной перспективе это принесет куда больше дивидендов. И уважения. И, в конечном счете, жизней.
Семашко обернулся. Его взгляд был тяжелым, изучающим.
— А если Политбюро не согласится? Если скажут, что это предательство интересов революции?
— Тогда скажите им, что это — высший интерес революции, — не моргнув глазом, ответил Иван Павлович. — Революция, которая несет миру не только новую политику, но и новую медицину, новую науку, новую этику. Которая думает о благе всех трудящихся, а не только своих. Разве не в этом наша идея? И эту идею несем мы, а не они.
Семашко молчал еще с минуту, глядя в пустоту. Потом его плечи чуть распрямились. Он медленно кивнул.
— Чертов идеалист, — произнес он беззлобно. — Опасный мечтатель. — Он подошел к столу, глянул на пробирки. — Но, черт побери… ты возможно и прав. Первенство — наше. Секрет все равно не удержать — шпионы не дремлют. А вот громкая, красивая акция… Подарок миру от молодой Советской республики. Это… это по-большевистки.
Он хмыкнул, и в его глазах вновь появился знакомый огонек.
— Ладно. Готовь свои отчеты. Как только получим подтверждения из больниц, я сам понесу их в Совнарком. Будем пробивать. Но имей в виду, — он указал на Ивана Павловичу пальцем, — если нас за это распнут, первым на крест пойдешь ты.
— По рукам!
Торжественный момент нарушил быстрый, нервный стук сапог по бетонному полу. К ним бежал красноармеец Краюшкин — тот самый, что сопровождал доктора, когда они нашли ракеты в заброшенном здании. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота. Увидев наркома, он резко замер, вытянулся в струнку, смущенно замявшись.
— Товарищ Петров, я… я… — его взгляд метнулся от Ивана Павловича к Семашко и обратно.