— И что же теперь?
— А ничего! — развел руками Гробовский. — За подозреваемой следить будем. И на «горячем» возьмем. Иначе — дипломатический скандал, так-то! Тсс!
Чекист вдруг округлил глаза и понизил голос:
— Кажется, к нам кто-то пришел… Эй! Не стойте же, входите!
— Можно, да?
Очаровательный юный голосок! Очаровательное создание — худенькая большеглазая барышня в широкой цыганской юбке, в расшитой рубахе с монистом. Смуглая кожа, черные локоны, отливающие синевой, заколотые алой розочкой, карие, с поволокой, глаза, а в глазах… в глазах прыгали золотистые искорки!
Эстремадура, тореро, коррида, Кармен… да-да, что-то такое, испанское…
— Господи! — глянув на барышню, ахнул Алексей Николаевич. — Сама Катя Ларина!
— Вы меня знаете? — красотка обворожительно улыбнулась.
— Еще бы! Вы же на пластинках записаны… Теща обожает цыганские романсы. Да садитесь же! Прошу.
Усевшись на диван, девушка скромно сложила руки на коленях:
— А вы, значит, сыщики? Эркюль Пуаро и… этот, как его, Видок!
— Мой коллега, вообще-то — доктор, — рассмеялся чекист.
— Ага! Доктор Уотсон! Тогда вы, значит — Шерлок Холмс… Ой, — барышня вдруг смутилась и покраснела. — Вы не обращайте внимание. Я, когда волнуюсь, пытаюсь спрятаться за шутками. Порой, не всегда удачными, да.
— А вы сейчас волнуетесь? — Гробовский, наконец, приступил к допросу.
— Конечно! Убийство же. Ой, видела этого старичка, которого… жуть! Он прошел первым. А потом та девушка… жуть! жуть! Так это она его?
— Катерина! — строго прервал Алексей Николаевич. — Хотя… Катя Ларина — это ваш сценический псевдоним?
Юная Кармен улыбнулась:
— Нет. Я и по паспорту Катерина. Катерина Васильевна.
— Ну, Катерина Васильевна, расскажите, как все было? Как вы увидели, услышали, может, чего…
— Случайно. Просто перепутала кабинеты, заглянула в Пушкинскэй. А там они. Старик в черном костюме и брюнетка в матроске. У нас как раз перерыв начался, — пояснила Катя. — Мы обычно чай пьем в кабинете. Так профсоюз решил! Да, да, у нас профсоюз, а я, между прочим — профорг! Что же мы, не советские люди, что ли? А барышня та — из наших.
— Как из ваших? — удивился Гробовский. — Из цыган?
— Из хоровых… В хоровых же не обязательно одни цыгане… Я закурю, можно?
— Да, да, пожалуйста.
Вытащив из сумочки портсигар, девушка достал папироску. Алексей Николаевич галантно поднес спичку.
— Понимаете, я там слышала, как барышня говорит… Ну, когда заглянула… — артистка выпустил дым. — Вот, как я говорю — вы ничего необычного не заметили?
— Вы сказали не Пушкинский, а — Пушкинскэй, — улыбнулся Иван Палыч. — Что-то среднее между «э», «а», «и».
— Вот! Настоящий Уотсон! — Катерина рассмеялась и стряхнула пепел в стоявшую на столе хрустальную пепельницу. — Именно! Так принято у хоровых. Ну, мода такая, что ли… С до войны еще.
— Так вы полагаете, та барышня — русская?
— Ну-у… может, бессарабка… Хотя, нет! Слишком белая кожа. Из импЭрии, точно! И точно пела в каком-нибудь хоре или кабаре. Да-да! Точно! Кажется, я ее как-то в «Одеоне» видела. Ну да, видела. В «Одеоне» всегда весело было. Канкан, акробатки, песни!
Когда цыганка ушла, Гробовский и сам потянулся за папироской:
— Та-ак… Понимаешь, соседи мне сказали — третьего дня, мол, цыганка какая-то заходила, помаду предлагала купить. И так все выспрашивала про жильцов… Я вот теперь и думаю… Опростоволосились мы! Эх, Ваня… Сильные нынче у нас враги. Опытные, наглые, дерзкие. И, самое обидное — всегда на шаг впереди.
— Алексей… — чуть помолчав, доктор встал и прошелся по кабинету. — Ты говорил — на горячем' взять…
— Ну?
— Думаю, враги сейчас будут присматриваться к германскому посольству, — Иван Палыч вновь уселся на диван. — Будут искать подходы.
— Провокация?
— Да! Вполне могут убить посла.
— Англичане — да.
— И не забывай о левых эсерах! В ЧеКа, знаешь ли, не всем и не все можно говорить.
— Да знаю, Валдис предупреждал. Вот же докатились! Собственным коллегам верить нельзя.
Через пару дней Иван Павловича вновь напрягли чекисты. И это притом, что доктор был сильно занят на строящейся фабрике и в лаборатории, работал без продыху, да еще окормлял больных. И вот, доработался… Особым приказом по наркомздраву, подписанным товарищем Семашко, Ивану Павловичу Петрову были предписано отдохнуть не менее трех суток! Именно так — приказом. Кстати, не такое уж и редкое явление в те времена. Взять хоть того же Дзержинского, нахватавшего себе должностей, как драный кот — блох.