Ленин сказал — «товагищи»…
Так же, картавя, он открыл заседание Совнаркома. Да, собственно, уже и нечего было заседать. Все уже разрешилось. Оставалось ждать международных последствий… которые не последуют, как точно знал доктор Петров.
Да! Оставалось решить еще один вопрос… пусть и пустяковый, и не стоящий выеденного яйца. Иван Палыч поспешно написал записку, ткну в спину Луначарскому:
— Передайте Владимиру Ильичу…
Председатель Совнаркома выбрался на трибуну — закрывать заседание…
— Товарищи, тут поступил еще один вопрос… (еще один вопГос). Относительно судьбы некоего гражданина Романова. Про которого все давно уже позабыли, честно сказать. Я вот тоже позабыл! Ну, что вы смеетесь, товарищи? Сколько уже об этом можно?
Как приятно картавил Ильич! Вполне, симпатично.
— Помнится, кто-то предлагал бывшего самодержца к чертям собачьим расстрелять от греха подальше! Дескать, может стать знаменем? Чьим знаменем, товарищи, а? Двух с повинной человек, отщепенцев, про которых тоже давно все забыли?
Ох, как ехидно умел говорить Владимир Ильич! Заслушаешься.
— Ну, расстреляем… И во всем газетах, по всему миру, раструбят про звериный оскал большевизма! Раструбят, раструбят, не сомневайтесь. Нам это надо, товарищи? Конечно же, нет. Как и гражданин Романов… который тоже не нужен. Он сам-то что хочет, кто-нибудь знает? Что-что? В Ливадию, в свой дворец? Так дворец-то давно уже не его, а народный! Да и Георг, король английский, о братце своем что-то не очень хлопочет… Товарищ Свердлов! Яков Михайлович! Поезжайте-ка, батенька, в Екатеринбург. Подскажите тамошнему горкомхозу — пусть выделят бывшему самодержцу пару-тройку комнат. И работу хоть какую-то подберут — жить-то ему на что-то надо. И семью большую содержать. Кстати, если девушки — царевны, хм — изволят учиться… или поработать в каком-нибудь советском учреждении… скажем, телефонистками — ограничивать не надо. У нас, в Советской России у каждого — равные права! Верно я говорю, товарищи?
Зал утонул в хохоте и аплодисментах…
Все уже расходись, когда вновь зазвонил телефон. Владимир Ильич поднял трубку:
— Слушаю, Ленин… Да, Совнарком. Что вы хотели, товарищ? Доктора⁈ Товарищ! Это Совнарком, а не больница… Ах, товарища Петрова… Иван Павлович! А идите-ка, батенька, сюда…
— Спасибо, Владимир Ильич… Да, доктор Петров, слушаю… Что? Как сбежала⁈ А, впрочем, черт-то и с ней. Как говорится, баба с возу — кобыле легче.
Глава 21
Наверное, нужно было бы зайти к Семашко, обсудить дела. А потом и Валдису заскочить. А потом уже и к Анне, домой, отдыхать, само собой. Все-таки август, а в августе так приятно лежат вечером на кровати с любимой женой, с распахнутыми окнами и слушать птиц…
Но все планы на вечер изменило одно письмо.
Заводской день выдался на редкость спокойным. Ферментеры гудели ровно, лаборанты, уже набравшиеся опыта, уверенно проводили замеры, а в цехе экстракции вовсю пахло сладковатым запахом амилового спирта — верный признак того, что очередная партия пенициллина уже скоро будет готова. Иван Павлович даже позволил себе погрузиться в расчеты по оптимизации выхода лизина, как в кабинет вошел секретарь.
— Иван Павлович, вам письмо. Из Московского хирургического госпиталя. Нарочный ждет ответа, говорят, очень срочно.
Сломав сургучную печать, доктор пробежал глазами по знакомому убористому почерку профессора Воронцова.
«Уважаемый Иван Павлович! Срочно требуются ваши глаза и ваше мнение. Поступила партия раненых с Северного фронта, случаи сложные. Ваш приезд крайне необходим. Жду Вас.»
Тревожный холодок пробежал по спине. Воронцов, старый военврач, прошедший Русско-Японскую и всю Великую войну, слов на ветер не бросал. Если пишет «срочно» и «сложный» — значит так оно и есть и дело плохо.
Пришлось менять планы, хотя надежды провести вечер с Анной Львовной все еще не таяли.
Через полчаса «Минерва» уже лихо заворачивала к знакомому зданию госпиталя. Обычная размеренная жизнь лечебного учреждения была нарушена. По коридорам сновали санитары с носилками, доносились сдержанные стоны, в воздухе висел тяжелый дух йодоформа, пота и крови.
Профессор Воронцов встретил его в своем кабинете. Лицо профессора было серым от усталости, но глаза горели напряженным, профессиональным огнем.