К Алексею — тому самому IT-шнику — приходилось бегать чаще всех. Новая программа вызывала у меня священный трепет. Я подходила к его столу с наигранно-виноватым видом:
«Лёш, выручи, пожалуйста… опять я со своим «гениальным» вопросом».
«Пожалуйста, — отзывался он, и в уголках его глаз тут же появлялись лучики смешинок. — А почему у тебя карандаш в кружке?»
Я смотрела в пустую кружку, в которой одиноко болтался канцелярский карандаш, и заливалась смехом. Шутка за шуткой, его суховатый, интеллигентный юмор становился для меня долгожданной отдушиной в рабочем дне. Все, конечно, ограничивалось служебными вопросами. До поры.
Пока он не ушел в отпуск. И мне срочно понадобилась его помощь. Написала. И наша переписка неожиданно вышла за рамки «как запустить этот проклятый отчет».
«Понимаешь, — писал он, — у меня ощущение, что меня здесь не особо ценят».
Мое сердце екнуло. Это было уже по-настоящему. Личное.
«Это не так, — уверенно парировала я, стараясь быть дипломатичной. — Ты просто другой, не как все. Но все понимают твою значимость».
«Наверное, мне стоит уйти и попробовать себя в другом месте», — продолжил он.
И тут во мне проснулась не сотрудница, а женщина. Кокетливая, чуть дерзкая.
«Будь я эгоисткой, я бы умоляла тебя остаться, — отправила я и тут же добавила: — Но по-честному — тебе решать, где ты будешь счастливее».
Переписка была короткой. Но она перевернула всё. В его словах я увидела не просто коллегу — я увидела родственную душу. Ранимую, умную, близкую мне по духу. Мне было непривычно тепло и… интересно.
А потом он вышел из отпуска. И мои розовые очки с треском разбились о реальность. Он вернулся прежним — замкнутым, слегка отстраненным, погруженным в код. Таким же ровным и доброжелательным со всеми. И тут же поползли слухи, что он так же «по-дружески» переписывается и с другими девушками в офисе.
Внутри всё сжалось в комок обидного недоумения. В чем я ошиблась? Что не так поняла? Почему любое капельку теплое, неформальное внимание мужчины я тут же готова принять за симпатию и возвести в ранг знака судьбы?
Однажды, в День матери, он прислал мне открытку в соцсетях. Обычную, скорее вежливую, чем личную. Но мое сердце бешено заколотилось. Это же знак! — нашептывал внутренний голос. — Он помнит, он думает обо мне!
Я ловила себя на том, что думаю о нем постоянно. Он не выходил из головы. Я ждала его сообщения каждую секунду. Я гордо решила не писать первой, будучи на сто процентов уверена, что он сделает этот шаг. Я чувствовала это кожей!
Но он молчал. Дни шли, а его мессенджеры хранили гробовое молчание. Мои теории рушились, а самооценка трещала по швам. С одной стороны — логика: весь коллектив видел, как он задерживается после работы, чтобы помочь именно мне, как он ищет мой взгляд на совещаниях. Все видели его особое, внимательное отношение. А с другой — леденящая душу реальность: между нами ничего не происходило.
Моя прежняя жизнь — муж, дочь, дом — медленно, но верно уходила на второй план, становясь черно-белым фоном для этой яркой, мучительной, всепоглощающей мысли о нем. Я исправно играла свою роль идеальной матери и хозяйки. Но внутри я уже жила в другой реальности. В реальности, где существовал только он. И я не могла себе этого объяснить.
Глава 3. Накрыло
Качели между дружбой и чем-то большим сводили с ума. Его отстраненность после часов тёплой переписки; его лёгкие, ничего не значащие прикосновения при коллегах; его умение делать всё и одновременно — ничего. Я сходила с ума от неопределенности и ходила к психологам с одним вопросом: «Что со мной не так? Почему я не могу просто выбросить его из головы?»
Ответа не было. Была только навязчивая мысль, что я должна держаться. Что за этой стеной скрывается что-то настоящее.
И вот он пришёл — тот самый день. День, который разделил жизнь на «до» и «после».
В обеденный перерыв телефон коротко вибрирует. Сообщение от него:
«Алён, поехали подышим?»
Сердце ёкает. Я уже знаю, что отвечу «да». Я всегда отвечаю «да».
«Куда?» — всё же спрашиваю я, чтобы сохранить видимость выбора.
«К реке».
Мы мчимся в его машине. Я смотрю в окно на уходящие назад поля и чувствую головокружение. Я не мать, не жена. Я — сообщница. Соучастница побега от самой себя.