У реки — промозглая, рыжая осень. Пахнет прелыми листьями, холодной водой и свободой. Мы молча стоим и смотрим на воду.
«Лёш, боже, — не выдерживаю я, указывая на чаек, — Смотри! Они же умеют летать, но катаются на льдинах, как на пароме!»
Мы смеёмся — громко, искренне, по-дурацки. И в этом смехе — вся наша странная связь. Его рука находит мою. Его пальцы сплетаются с моими — тёплые, уверенные, будто так и должно было быть всё это время.
«Холодно», — говорю я, и мы бежим обратно в машину, в наш маленький, согретый грехом мир.
Он включает музыку. Нашу музыку. Тот самый плейлист, что мы месяцами собирали по крупицам. Звучит та самая щемящая, душевная песня. Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза, позволяя себе просто чувствовать. Чувствовать его рядом. Чувствовать, что я жива.
И тогда я чувствую его прикосновение. Сначала — просто пальцы на моей шее. Лёгкие, почти невесомые. Потом — его дыхание на щеке. Тихое, тёплое. Он медленно проводит кончиком носа по моей коже — от виска к скуле, к уголку губ. Сердце колотится где-то в горле. Весь мир сузился до пространства между его губами и моими.
Я чувствую их тепло. Чувствую, как он медленно, мучительно медленно сокращает эту дистанцию. Во мне всё замирает. Нет больше страха, нет мужа, нет чувства вины. Есть только дикое, животное, всепоглощающее желание.
Я не выдерживаю. Я сама закрываю эти последние миллиметры. Сама прижимаюсь губами к его губам.
Это не нежный, вопросительный поцелуй. Это — падение. Долгое, страстное, голодное. Поцелуй человека, который шёл через пустыню и наконец добрался до воды.
А потом волна накрывает с головой. Вина. Паника. Мысленная картина мужа. Я отстраняюсь, отворачиваюсь к окну, стараясь дышать ровнее.
«Прости…» — бормочу я, сама не зная, кому адресую это извинение — ему, мужу или самой себе.
Он молча берёт мою руку и сжимает её. Этого достаточно. Я знаю — точки возврата нет. Я перешла черту. И я не хочу возвращаться.
Глава 4. Рождение тайного мира
Проснулась я не от будильника. От странного, щемящего чувства где-то под сердцем. Вина? Нет. Скорее — осознание линии, которую переступила. И… окрыляющая эйфория. Гормоны счастья гудели в крови, как шмель, залетевший в комнату. Я даже к мужу потянулась — обняла его сзади, прижалась щекой к спине. Мне так нужны были объятия. Любые. Чтобы выплеснуть этот переизбыток чувств, который иначе мог меня разорвать.
В телефоне уже ждало сообщение.
«Доброе утро, Лисенок. Как ты?»
Лисёнок. Это прозвище родилось у него как-то само собой. И я с радостью вжилась в эту роль — хитрой, ловкой, дикой, но такой беззащитной перед ним.
«Скучаю по тебе, Лёш», — ответила я, не в силах соврать.
«Я тоже. Жду встречи», — почти мгновенно пришел ответ.
На работу я летела, словно на крыльях. Мир вокруг играл яркими красками, а в груди пело что-то светлое и дерзкое.
Именно тогда началось самое главное. Наше общение перетекло из рабочих чатов в личные, сметая все границы — и приличий, и тем. Ночные сообщения растянулись далеко за полночь.
Мы болтали уже не о работе. Он рассказывал мне о своем детстве в деревне, о том, как до сих пор панически боится, когда что-то попадает в глаз — старый страх из-за мальчишек, кидавшихся песком. Я, затаив дыхание, расспрашивала о его родителях, о том, каким он был. Мне было важно и интересно всё. Каждая деталь была на вес золота.
Вечерами я нашла себе оправдание — пробежка. Я уходила из дома, делала круг по стадиону и звонила ему. Он в это время тоже выходил из своего дома — гулять. Мы могли болтать часами, скрываясь в темноте от своих семей. Пока однажды не пришла простая мысль: зачем болтать на расстоянии?
Он стал приезжать ко мне на стадион. Мы бегали вместе. Он разделил мой интерес — это стало нашим общим спортом, нашим ритуалом. Мы бегали, смеялись, занимались на тренажерах. Однажды он помогал мне вдеть ногу в резинку, привязанную к перекладине, и случайно встал на одно колено.
«Лёш!» — фыркнула я.
«??» — не понимая, он поднял на меня глаза.
«Это что, предложение? Я согласна!»
«Ха-ха-ха, Алёнка, ну ты даешь!» — он рассмеялся, и его смех был таким легким и счастливым.
Мы валились на траву, и я совсем не боялась, что нас увидят. Муж был дома с дочкой. Я имела право на воздух. На свободу. Эти вечера стали моим глотком настоящей, не притворной жизни. Я летала. Я дышала. Я жила.