В один из вечеров, когда тишина с его стороны стала невыносимой, я набрала его номер. Пальцы дрожали.
«Леш, что происходит?» — мой голос прозвучал хрипло, срываясь на фальцет. Вопрос, который я боялась задать месяцами.
Пауза. Такая долгая, что я подумала, что связь прервалась.
«Ничего, Алена. Рутина, работа. Мне просто некогда».
Он произнес это ровным, усталым голосом. Без раздражения, без злости. Совершенно спокойно. И в этой спокойной, мертвой интонации прозвучал окончательный приговор. Это было не объяснение. Это было прощание. И это было в миллион раз больнее, чем если бы он кричал или обвинял. Потому что это значило только одно — ему уже все равно.
Что-то во мне оборвалось. Терпение, страх, достоинство — все смешалось в один клубок бешеной боли.
«Некогда?! — мой голос сорвался на крик, и я уже не могла его контролировать. — Это всё, что ты можешь сказать? Рутина? А я для тебя что, тоже часть рутины? Как стирка или мытье посуды? Мы же были всем друг для друга!»
Я не слышала его ответов, если он их вообще пытался вставить. Вся накопленная обида, страх и унижение вырвались наружу лавиной. Я кричала о его холодности, о подарках, которые теперь казались подачкой, о его поездке на море в мой день рождения, о том, как я ждала каждую его весточку.
«Ты просто трус! Ты боишься признаться, что просто наигрался и теперь прячешься за работой! Ты разрушил нас, а теперь делаешь вид, что ничего не происходит!»
Последние слова я выкрикнула уже почти беззвучно, захлебываясь слезами, и бросила трубку.
Наступила оглушительная тишина. Словно после взрыва. Я сидела на полу в своей гостиной, вся дрожа, с мокрым от слез лицом. И через несколько минут шок сменился странным, истеричным облегчением. Да! Вот теперь он все поймет! Я ведь не просто плакала, я показала ему всю свою боль, обнажила нервы. Он услышал этот крик души. Он не может его проигнорировать.
Я тут же схватила телефон. Руки тряслись, но я была уверена в каждом движении. Я очистила историю звонков. Я ждала. Он сейчас осознает. Он поймет, что теряет. Он вспомнит все наши моменты. Он напишет. Обязательно напишет. «Прости. Я был слепым идиотом. Я все верну». Я представляла, как загорится экран, как придет это сообщение, которое снимет всю боль, как волшебный бальзам.
Прошел час.
Я не отрывала глаз от телефона. Лежала в темноте и смотрела на черный экран, готовая вскочить от первого же сигнала.
Прошло два.
Тревожная уверенность стала медленно таять, сменяясь липким, подлым страхом.
Ночь прошла в мучительном ожидании.
Я просыпалась от каждого шороша, хватая телефон. Но экран оставался черным и немым.
К утру до меня наконец начало доходить. Он не напишет. Не позвонит. Вообще. Никогда. Мой скандал, моя истерика, моя боль — они не стали для него прозрением. Они стали последней точкой. Дверь, в которую я так долго стучалась, не просто не открылась — она замурована. И тишина, которая последовала за моим криком, была страшнее любого крика. Это была тишина полного забвения.
Глава 9. Разрыв
Меня хватило ровно на неделю. Семь дней я прожила в странном, истеричном онемении, как будто обиделась на весь мир. Внутри тикал метроном надежды: вот сейчас... вот сейчас он напишет. Извинится. Поймет. Я засыпала с телефоном в руке и просыпалась от каждого случайного шороха, хватая его. Но экран оставался черным и немым.
Тогда я решила действовать. Отчаяние — плохой советчик, оно толкает на самые отчаянные, самые глупые поступки. Ночью, когда он уже спал, я отправила ему нашу самую первую картинку. Ту самую, с которой началась наша вселенная. Это был крик души, зашифрованный в пикселях: «Вспомни! Вспомни, как все начиналось!»
Утром я получила ответ. Сухой, короткий, как удар током.
«Не поможет, Алён».
Пальцы похолодели.
«Не поможет что?» — отправила я, еще не понимая, что сама рою себе могилу.
«Не поможет сделать так, чтобы все вернулось».
Мир сузился до размера экрана. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки.
«Что случилось? Твои чувства прошли?»
«Какие чувства? Ты для меня все тот же добрый и хороший человек. Чувства я убрал далеко-далеко. Твоя грубость, твое поведение привели к тому, что я больше ничего не хочу».
Каждое его слово было гвоздем в крышку нашего гроба. «Добрый и хороший человек» — это приговор. Так говорят о соседке или о старой знакомой. Не о женщине, с которой делили дыхание и душу.
«Ты решил наладить отношения дома?» — я цеплялась за соломинку, ища хоть какую-то причину, кроме себя самой.
«Алён, мне сейчас не нужен никто. Меня не тянет ни к кому. Я сосредоточен на себе. Никаких отношений я не хочу».