– Мне надо пойти с тобой туда? – недоверчиво спросил Морту. – Зачем?
Дикарь явно не понял вопроса. Да и ответить он на него не смог бы. Но начал болтать с удвоенной энергией. Да, Жаборот явно его куда-то звал. Благостный с тоской посмотрел на лес, к которому уже начали подбираться сумерки. Идти совершенно не хотелось. Одно дело – подкармливать вечно голодного дикарька. Другое – тащиться неизвестно куда, где сыро и душно, и полно всяких шипов, которые могут проткнуть даже толстую подошву сандалии.
– Нада! Нада! – с мукой на лице повторял Жаборот, и священник сдался.
– Сожри тебя Мабойя, мерзкий ты дикарь! – выругался он, забыв, где находится. – Веди уже давай!
И, конечно, сорок раз успел пожалеть о своем решении. Обрадованный дикарь бежал впереди, указывал путь, местами даже тащил его за собой. А Морту, истекая потом, волок свое измученное тело всё дальше в заросли и обдумывал самые жестокие способы убиения Жаборота.
– Всё! – наконец, сипло выдохнул он. – Дальше я никуда не пойду!
В доказательство своих намерений благостный плюхнулся на жирный зад. В таком положении и два крепких портойя с трудом могли бы заставить его двигаться – куда уж хлипкому дикарьку! Жаборот запаниковал. Он страстно перемежал портойское «нада» со своим кваканьем, истово крестил лоб, надеясь, что это поможет. Даже тянул Морту за руку – но священник был непоколебим.
– Вот сейчас отдохну, – пыхтел он, утирая пот с шеи. – И пойду обратно.
Дикарь сразу всё понял, лицо его осунулось. Он опустился на корточки и в неподдельном горе обхватил грязными ладонями голову. Потом вдруг вскочил и заверещал куда-то в небо что-то пронзительное и непонятное.
– Ты чего это? – напрягся священник. Коротышка повернул к нему лицо. Он едва не плакал, но был полон решимости. Морту задним местом почуял подвох, но уж больно устал от ходьбы. Вскоре на западной стороне в лесу заколыхались ветви, и задница уже орала в полный голос: «Беги! Беги, дурак!» Однако, пока благостный поднимался на ослабевшие ноги, бежать стало уже поздно. Из кустов один за другим выбрались с десяток человек: мужчины, подростки, пара женщин. Все, как один, похожие на Жаборота: нечесаные, тщедушные с одутловатыми животами. Морту, конечно, видел кори: крепко сбитых, шрамированных, с короткими волосами и частично выбритыми головами. Раньше он думал, что его прикормыш один среди них такой – непутевый, жалкий. Наверное, поэтому он и пригрел его.
Теперь же на него таращили испуганные глаза десять жаборотов.
Морту обмер: это были не кори.
Его окружали горцы-людоеды! Больше некому. Всё вокруг запахло угрозой, Морту видел лишь острые клыки, слышал лишь злобное рычание.
Людоеды! Заманили к себе!
В это время Жаборот вновь коснулся руки благостного. Морту словно огнем обожгло! Он вздрогнул, закричал и кинулся прочь. Но людоеды оказались на редкость быстрыми. Они кинулись вслед, вцепились в руки, ноги, волосы! Повисли на толстяке, пока он не рухнул на землю. Морту вопил, отбивался, но постепенно горцы стянули ему руки и ноги. А Жаборот протянул свои грязные пальцы к шее священника.
Уже не в силах громко кричать, Морту сипел, надеясь, что кто-нибудь все-таки услышит его и придет на помощь. А потом в его глазах потемнело.
…Сознание возвращалось к благостному постепенно. Возвращалось с болью: в помятой шее, в затекших конечностях. Вскоре он осознал, что сидит на земле. Его крепко привязали спиной к дереву. Прямо перед ним была безлесая площадка с несколькими хлипкими навесами. Вокруг бродили, сидели, валялись людоеды.
Страх снова вернулся в сердце Морту. Он заелозил, пытаясь высвободить руки, но они были стянуты крепко. К тому же портойский священник их почти не чувствовал. Движения (или их попытки) только принесли ему жгучую боль в теле. Ханабеи заметили, что их пленник пришел в сознание, и потянулись к нему. Голова у Морту еще слегка кружилась, но он навскидку насчитал более сотни горцев. Были там и дети со стариками, и бабы чумазые, но кривоногих мужчин было больше всего. Священник помнил рассказы башенников, вернувшихся из похода в леса, – деревеньки у людоедов совсем махонькие. А здесь – толпа поболее, чем в селении кори.
Горцы смотрели на свою будущую еду, но, как ни хотелось благостному, он не мог разглядеть в их глазах кровожадный блеск. Люди были робки и кротки, натыкаясь на взгляд портойя, они опускали головы, начинали ковыряться в земле и делать какие-то еще более бессмысленные движения. Это придало силы Морту, и он с рычанием, плавно перешедшим в сопение, начал рвать телом опутывающие его лианы.