Они пошли. Мимо опустивших головы башенников. Мимо настороженного Тибурона. Мимо удивленного мальчишки Мартинуа, который сидел в кустах на взгорке и не знал, что там произошло за его спиной. Сибонейское селение оказалось сразу так близко! Даже людей можно было рассмотреть.
Дикари вкапывали в землю толстый свежесрубленный столб.
Они уже заметили чужаков и пристально за ними следили. Теперь нужно идти вперед, что бы там ни было. Когда до столба оставалось шагов десять, Валетей остановился. Местные уже завершали свою работу. Они недобро косились на портойя и яростно притаптывали пятками рыхлую землю. Вокруг стояли мужчины постарше, среди них был даже вождь Таллиэцалли. А чуть в стороне, на толстой подстилке из пальмовых листьев, прикрыв глаза, лежал Петениц. Две женщины обмывали его раны, отгоняя назойливых насекомых.
От группы молодых отделился Цани и сделал несколько шагов навстречу.
Валетей смотрел в глаза другу – бывшему другу – и не знал, с чего начать.
– Привет! – только и смог выдавить он из себя.
– Ты пришел, – утвердительно заявил кори. Он сказал это на своем языке, и Протит понял, что это он сделал специально. Раньше они общались на языке Первых.
«И здороваться он не стал», – отметил юноша.
На языке сибонеев «привет» – это пожелания здоровья, процветания и благорасположения Отца-Матери-Земли. Ничего это дикарь своему бывшему товарищу желать явно не хотел.
Цани ждал. Разумеется, кто пришел – тому и следует заводить разговор. А Валетей этого не мог сделать. И сибоней, усмехнувшись, покачал головой и заговорил сам.
– Петениц учил меня бить рыбу острогой. Я был совсем маленьким тогда. Петениц тоже был ненамного старше… Он и сам-то толком ловить рыбу не умел, но учил меня. Учил ждать в воде, превратившись в камень. Объяснял, что вода всегда врет и бить надо чуть ниже, чем нам видится. И поднимать острогу надо всегда острием вверх, а не тянуть назад… Он многому меня научил. Когда из-за моря появился ты – ты тоже многому меня научил. Рассказывал удивительное, показывал чудесный мир за морем. Я горевал по пропавшему Петеницу, но думал, что Отец-Мать послали мне тебя. И что ты даже лучше!
Цани вернулся к столбу, хлопнул по шелушащейся коре и обернулся.
– Смотри, Валетей! Смотри, чему я научился у тебя!
«Но я же не делал этого!» – хотелось совершенно по-детски закричать Валетею. Как в детстве, когда Мелид украл из курятника яйца, разделил между братьями – и в разгар пиршества детвору с поличным накрыла одна из матерей. «Я не брал эти яйца! – хныкал маленький Валетей. – Я только ел!». И тогда он был свято уверен, что не виноват, а лупить надо только Мелида.
Детство кончилось. Давно.
– Я не знал об этом, Цани, – Протит тоже заговорил на языке кори, чтобы хоть как-то расположить к себе друга.
– О чем ты не знал?! – вскричал дикарь. – Ты не знал, что у вас все люди делятся на господ и слуг? Не знал, что вы можете привязывать «дикарей», – он выплюнул единственное портойское слово. – Привязывать их к столбам и наказывать, если они недостаточно угодили вам?
Цани подошел вплотную к Валетею.
– Или ты не знал, что Петениц не погиб? Не утонул в море, не упал со скалы, а сидел связанным в запертом ящике! И какой-то молодой «господин» носил ему объедки со стола. Каждый раз связывал и оставлял его жить в темноте, страхе и собственном помете!
– Да, так получилось, – наконец прорвало Валетея. – Но не потому, что мы хотели поработить вас. Петениц сошел с ума от своих страхов, и с ним невозможно было договориться. Ведь мы ничего плохого не сделали с Уальчалем и его сыном! Они жили как гости, мы привезли их домой. Ты ведь знаешь это. Мы не считаем вас слугами!
– Не считаете слугами? – прошипел Цани. – Поэтому Петеница продали Белой Злой Бабе? Человека продали, как курицу, как топор! Белая Злая Баба заставляла его делать то, что ей хотелось и била до крови за любую провинность!
– Я сам не понимаю, как такое могло случиться, – развел руками Валетей. – Этого не должно было произойти.
– А что должно было произойти? Петениц должен был заживо сгнить в деревянном ящике? Не похоже, чтобы вы собирались отпустить его домой.
Валетей молчал. Стыд съедал его сердце, которое от боли бешено колотилось в груди. Почему он раньше не замечал своего двуличия? Ведь он совершенно искренне хотел дружить с Цани, ему искренне нравились сибонеи. Но он совершенно спокойно относился к тому, что такой же сибоней является пленником и слугой. Что им можно повелевать… Его можно наказывать.