– Ну ты посмотри, – растянул Скат в улыбке толстые губы. – Наш-то сладенький паренек – великий воин! Вон какой синячище заработал. Опять, похоже, наш славный владыка «Тита» Вегенций мальчика оприходовал...
Концовка речи была скомкана, так как миска с остатками воды резко ударила негра в лицо.
– Заткни свою поганую пасть, если из нее не может выйти ничего путного, – процедил Атаульф. – Этот синяк и есть знак настоящего воина. Потому что, когда ты слабый ребенок и раб, то вступить в бой с тем, кто сильнее, кто облечен властью, может только настоящий воин.
Клавдий всё это время стоял, не шелохнувшись. Лишь белое конопатое лицо его покрылось краской, а плотно сжатые костяшки пальцев побелели. Боль и унижение еще переполняли его и хотелось задушить Ската собственными руками. Утром, едва по кораблю пронеслась весть о земле, командир «Тита» Вегенций вызвал корабельного служку к себе в каюту. И сразу поволок его к тюфяку. Клавдий, как и прежде, стал отбиваться изо всех сил. И, как и прежде, римского офицера это не остановило. Только на этот раз он не просто скрутил его, а жестоко и с особым сладострастием избил. А затем ушел на палубу, руководить маневрами галеры.
Атаульф поднял с земли миску и протянул ее рыжему пареньку.
– Прости моего товарища, если сможешь, Клавдий, – спокойно проговорил он. – У него нет прошлого, с рождения он носит кандалы, а значит, не ведает жизни человека. Скат может быть только зверем. Налей ему в знак прощения еще воды вместо пролитой.
Атаульфу трудно отказать. Сдерживая дрожь от гнева, Клавдий наклонил амфору, долил в миску воды и протянул ее чернокожему рабу, который исподлобья глядел на происходящее. Публичное унижение заставляло зверя в его груди рычать, но Скат терпел. Однако миску не брал. Клавдий протянул ее еще поближе, как вдруг Атаульф перехватил его руку и притянул к себе.
– Скажи мне, мальчик, что ты чувствуешь? – жарким шепотом спросил германец парня, почти прижавшись к самому уху. Клавдий судорожно вырывался, но хватка гребца, часами ворочающего весло, была железной.
– Что ты чувствуешь, мальчик? – снова и снова повторял Атаульф. – Когда сильный мужчина прижимает тебя к себе. Когда стискивает в своих крепких объятьях.
– Отпусти! – сипел полупридушенный Клавдий. – Отпусти, тварь!
– А то что? – ухмыльнулся германец.
– А то убью! – сорвав голос, заверещал Клавдий. – Клянусь богом, убью!
И отлетел в сторону, потому что руки гребца внезапно разжались.
– Да ты воин, – без тени улыбки сказал Атаульф. – Иди же и убей его.
Встающией на ноги Клавдий застыл.
– Кого?
– Вегенция. Ты не должен терпеть. Убей его.
– Но как? Атаульф, что ты говоришь! Как я смогу убить его? Он силен, у него меч, его слушаются воины.
– Если враг многократно сильнее, воин наносит удар, когда находится в самом выгодном положении, Клавдий. Дождись ночи. Возьми любой из этих камней. И разбей ему голову.
Клавдий оторопело сел. Остальные рабы в связке, слышавшие эти слова, тоже испуганно вертели головами – не услышал ли кто – и невольно старались отсесть подальше, насколько позволяла общая цепь. Зато Скат оживился.
– Камень не оружие, – зашептал он оживленно. – С ним тебя и не поймают. Только найди какую-нибудь тряпку. Вложи в нее камень, в самую середину и возьмись за концы – получится кистень. Таким кистенем удар в разы сильнее получится! Разнесешь ему башку вдребезги!
– А что потом? – побледнев, спросил Клавдий. – Меня же казнят!
– Ради победы над врагом можно и умереть, – неспешно ответил Атаульф. – Но на этот раз тебе не нужно умирать, Клавдий. У Вегенция есть ключи. Среди них и тот, что отпирает наши цепи.
Германец наклонился к Клавдию и посмотрел ему прямо в глаза.
– Убей Вегенция и принеси ключ нам. И уж мы тебя не выдадим. Мы вместе сбежим в эти леса. Там мы станем свободными. И там тебя никто не тронет. Потому что все будут знать, что ты – воин. И что ты делаешь с теми, кто к тебе пристает.
Холод пробежал по спине Клавдия. На какой-то миг всё показалось таким простым и ясным, что рука сама потянулась к лежавшему поблизости окатышу. Но потом отдернулась. В страхе Клавдий подскочил и, оставив амфору рабам, пустился прочь, к общей суете в центре лагеря.