Но теперь зябкий бриз все-таки поднял его. Холодно. Но, при этом, возвращаться на корабль не хотелось. До скрежета зубовного! Старик закутался в обрывки плаща, подошел к окованному бронзой носу галеры и уселся прямо на плавном изгибе грозного корабельного рога. Зарывшееся в песок судно практически не качалось, так что можно было представить себя на обычной поленнице, на каковых судовому плотнику и кузнецу нередко доводилось спать.
Но не в этот раз. Мягкое шипение волн о песок не заглушило легких шагов.
– Дядя Геммий! – тихо, чтобы не напугать, позвал надломленный голосок. – Дядя Геммий! Я тебе воды принес.
Мастеровой приоткрыл глаза. Голос-то он узнал – ловкий рыжий пострел Клавдий с ломающимся голосом постоянно ему надоедал. Хотя, зачем ворчать напоказ: надо признать, что корабельный служка за долгое плавание стал дорог плотнику. Своих детей у него не было, не с кем было поделиться отеческой заботой. Паренек это чувствовал и отдаривался, как мог. Вот и сейчас воду ему предложил!
Все долгие дни пути с Закатного берега питье было личной заботой каждого на всех кораблях перегринов. Пить можно было строго по норме, и пить надо было сразу у бочки. Потому что всякое могло случиться, и второй раз тебе никто уже не нальет. Вода – даже затхлая и поганая – стала на кораблях самой главной ценностью. В последние дни за нее и убить могли. А тут кто-то доверил этому подростку передать воду другому. Кто же так верит в благородство маленького раба?
Клавдий, улыбаясь во всю харю, держал в руке глубокую деревянную миску.
– Это свежая вода, – радостно заявил он. – Не та мутная баланда, что оставалась в бочках. Мы нашли ручей, дядя Геммий! Журчит, грохочет по камушкам – аж сердце заходится. Я ничего вкуснее в своей жизни не пробовал!
Старик зачарованно уставился на колышущуюся кристально прозрачную жидкость внутри чаши. Иссушенное тело засвербело, горло вдруг стало колючим, а руки, принимающие сосуд, задрожали. Геммий изо всех сил пытался унять дрожь, чтобы не пролить ни одной драгоценной капли.
– Да не бойся! – верно понял страх кузнеца подросток. – Воды теперь навалом! И пить, и мыться можно! А хочешь – можешь просто на землю лить!
И Геммий, улыбнувшись, жадно впился растрескавшимися губами в край миски, проливая на бороду и грудь бесценную влагу. Вода была теплой, но такой пронзительно чистой и свежей, что казалась сладкой. Вытряхнув на язык последние капли, старик широким жестом утер рот волосатой рукой и отдал миску подростку. И только тут заметил, что спутанные рыжие вихры Клавдия неумело прикрывают здоровый такой, наливающийся вишневым соком синяк.
– Клавдий, мальчик. Это… Вегенций тебя ударил?
И погасли яркие краски, посерел новый мир, только что радовавший всех. Подросток в один миг словно одеревенел. Улыбка сползла с его лица, глаза уткнулись в землю, и сам он спешно отвернулся от мастерового, укрывая лицо грязными прядями.
Геммий вздохнул. Рабская доля тяжела; кто с самого начала не привыкнет к ее весу, тому жизнь сплошным ядом станет. До самого остатка. Да и остатка этого особо не жди. Коротка будет жизнь такого раба. Правда, Клавдий не всегда был рабом. По рассказам паренька, отец его. Там еще, в бесконечно далекой ныне Британии, он усердной службой добился свободы и стал вольноотпущенником. Знатный хозяин подарил ему вольную и родовое имя, которое теперь, как насмешку, носил мальчишка. Клавдию, вроде бы, повезло родиться свободным, но… как оказывается, от воли божьей не уйдешь. Прошли неудачные годы, и за отцовские долги был паренек продан в рабство. На галеру (на той же, где уже много лет плотничал и кузнечил Геммий) он попал в ту самую роковую ночь вместе с прочими невольниками. По юности и тщедушности грести наравне с прочими мальчонка не мог, и приписали его в судовую обслугу. Да только Вегенций решил, что Клавдий станет его личной обслугой.
– Домогался? – хмуро и понимающе спросил старик.
Подросток долгое время стоял, будто, застыв, но все-таки еле заметно кивнул.
– Дядя Геммий, – утерев кулаком нос, спросил он. – Разве господь не осуждает того, чтобы один мужчина ложился с другим?
– Ну, я-то в слове божьем не силен, парень. Ты такое лучше б у Петроса Сирийца спросил – тот и Евангелие читал, и про Моисеев всяких знает. Или Боция – я много раз на вёслах его истории слышал… Но , вроде бы, мне рассказывали, что бог христианский мужеложство не приветствует. Даже целые города спалил в пепел, где одни содомиты жили.
– Так почему же?! Ведь Вегенций с крестиком на груди ходит! Он же господу молится со всеми!