Но для того, чтобы вся эта система утилизации отходов заработала, требовались газоразделительные агрегаты, извлекающие из биогаза чистый метан — и завод в Приреченском снова и снова расширялся, чтобы обеспечить нужды народного хозяйства, а вместе с заводом рос и поселок. И дорос до того, чтобы превратиться из «поселка городского типа» уже в нормальный (хотя и небольшой) город. В котором по инициативе директора городской школы-десятилетки состоялось «всенародное голосование» по выбору имени для нового советского города. И в самом городе никого не удивило, что абсолютное большинство жителей выбрало для города имя его основателя…
О том, что поселок Приреченский теперь называется «город Воронов», Алексей прочитал в «Известиях» в последний день зимних каникул, причем не сам прочитал, а ему заметку прочитали, аж подвывая от восторга, вернувшиеся в Москву сестры Петрович. Сам Алексей, узнав о «высказанной народом ему великой чести», лишь усмехнулся, прекрасно зная, что девяносто девять процентов читателей «Известий», узнав, что «город назван в честь его основателя Воронова Алексея Павловича», в лучшем случае подумают, что «основатель» скорее всего еще до революции помер. Правда, он не учел одной мелкой мелочи, касающегося статуса Героев Советского Союза и то, что веска Херовичи уже стерта и с карт, и с лица земли. Впрочем, специальным распоряжением товарища Сталина данная «мелочь» пока что откладывалась, причем надолго…
Сона расплакалась еще в машине, когда Лена ее везла домой:
— Ну вот, я теперь буду толстая и некрасивая, и Лёшка меня точно бросит. Или изменит: тут две такие девицы по дому шастают… полураздетые, а я сама слышала, как Яна с Марьяной обсуждали, что если у них не получится мужей в институте найти, то можно будет им и от Лешки детей заводить.
— Вот как была дурой, дурой и осталась, — спокойно прокомментировала плач Соны Лена. — Я тебе уже сколько раз говорила: кроме тебя, ему вообще никто из баб не нужен!
— Ага, как же!
— Вот так же. Ладно, дело прошлое, расскажу: Леша раньше, то есть до того, как тебя встретил, был несколько не в себе. То есть… говорят, он, когда партизанил, такого насмотрелся… в общем, необщительный он был. И наверху — так как он постоянно что-то очень полезное для страны придумывал — было принято решение его… в общем, бабу ему подсунуть. Тем более, что он тогда девчонкам в общаге очень сильно помогал по части обзаведения детьми, материально помогал. И кто-то решил, что если у него свои дети заведутся… в общем, я пришла его соблазнять, вся из себя разодетая… точнее раздетая, в одном халате — и с порога чуть ли не в койку к нему прыгнула. А он так на меня посмотрел, с жалостью, как старик древний, и сказал, что девчонкам он детей заводить совсем иначе помогает. Ему тогда вообще на баб было плевать, да и сейчас тоже. На всех, кроме тебя, а на тебя он молиться готов! Так что нюни не распускай, они тебе еще пригодятся.
— А девочки…
— Ага, девочки! Яна тебя насколько младше, на неделю? А когда вы женились, она тоже ведь была вполне себе взрослой — но он выбрал тебя. Я с ней тоже говорила… как участковый врач, и по поводу Лёшки — это ее мать, причем больше в шутку, дочкам рассказывала, что вырастут они и за него замуж пойдут.
— Как же: в шутку! А они это всерьез… И по дому шастают в чем ни попадя!
— Сона, ты вот еще чего не учитываешь: Лёшка врач, хоть и без диплома. А мы, врачи — народ довольно циничный, и голыми телесами нас не смутить. И уж точно не совратить, так что все твои страхи совершенно пустые. И тебе не о том, куда муж посмотрит, думать теперь нужно. А если хочешь, то я отдельно за ним присмотрю.
— А то тебе больше делать нечего! Ладно, считай, что успокоила. Только ты еще немного вокруг дома поезди, чтобы глаза уже не такие красные у меня были.
— Нормальные у тебя глаза, а что блестят… ты сама ему расскажешь или все-таки мне его порадовать доверишь? Он конечно, и сам врач, но кое-что полезного я ему все же рассказать смогу.