За несколько недель в Америке Фёй потратил почти все остатки отцовского состояния и теперь стоял на пороге полного краха. Все потеряно, говорил он, в том числе и его честь, ибо, даже если он найдет денег на возвращение во Францию, все равно останется неудачником.
За мою жизнь в теле Жубера мне, разумеется, не раз приходилось встречаться с несчастными, пострадавшими от самых тяжких ударов судьбы. Но ни один из них не нес свое бремя с таким полным отсутствием чувства собственного достоинства. Я намекнул, что, возможно, еще не все потеряно, что в бочке дегтя еще можно попробовать отыскать ложку меда. Нет, упорно твердил Фёй, совершенно напротив, все, все потеряно. Он проклят, вскрикнул он, обхватив голову руками, злосчастен и проклят, и не желает более жить ни единого дня.
Выслушивая жалобы художника, я ощутил, как в душе у меня всколыхнулись самые неожиданные чувства, описать которые можно лишь как завистливое презрение. Каких бы высот я смог добиться в его положении, подумал я, обладай я, как и он, молодым крепким телом, натренированным умом и достойным положением в обществе. Из этих чувств естественным образом и почти мгновенно родилась мысль, которая, несмотря на все попытки ее изгнать, крепко обосновалась у меня в мозгу, и как я ни силился ее обуздать, это лишь содействовало ее триумфу. Вообразите себе картину: мы сидим наедине, если не считать трактирщика, который со скучающим видом перетирает стаканы в дальнем конце пустого зала. Гроза унялась, в узкое одинокое окошко трактира вливается яркий солнечный свет.
Он не капитан. Даже не моряк. Более того, он поведал мне, что во время перехода через Атлантику непрестанно мучился морской болезнью. Но мною вдруг овладело желание заполучить именно то, от чего он так стремился избавиться. Если ему жизнь не дорога, то я стану беречь ее вместо него как самое ценное сокровище.
Случается, что самые удачные планы приходят нам в голову до конца продуманными, будто их посылает само небо. Так оно случилось и в этот раз. Я сказал Фёйю: чтобы удача повернулась к нему лицом, он должен написать портрет, который бы вобрал в себя весь его талант, а потом выставить и тем привлечь заказчиков. Лучше, чтобы это был портрет человека неординарной внешности, причем виртуозность исполнения должна останавливать каждого прохожего. Я предложил написать ему мой портрет: жизнь моя на исходе, и мне хотелось бы увековечить свой облик, уж какой есть. А потом я с дорогой душой позволю ему выставить эту картину у себя в мастерской, пока не потекут к нему другие заказы. В первый момент он отказался, более того, проявил весьма неприятное упрямство. Мне пришлось настаивать, улещивать, все это лишний раз свидетельствовало о его скудоумии, ибо предложение было не только толковым, но и щедрым. В итоге он согласился, хотя и с явным сомнением на лице. Он заподозрил меня в своекорыстии, но в чем именно оно состояло, сообразить не мог. Я отдал ему свой выигрыш в только что завершившейся игре — доллара три-четыре, а потом еще двадцать долларов как залог серьезности моих намерений, а также чтобы он мог купить необходимые для нашей совместной затеи материалы. Мы даже назначили дату — завтрашний день, а также время — два часа пополудни. Я в последний раз наполнил стаканы ромом, опустошив бутылку, и мы отпраздновали наш уговор.
Тут меня посетило вдохновение. Он поднес стакан к губам с алчностью, свидетельствовавшей о слабости к спиртному. Я опустил ладонь ему на предплечье, задержав на миг движение его руки.
— Глаза, — произнес я, подавшись вперед, — в них вся суть. Напишите их как следует, и вам удастся изобразить душу человека. А написав их дурно, вы упустите его суть.
Фёй кивнул в знак согласия.
— Глаза одновременно и самая важная часть любого лица, и самая сложная для художника, — заметил он.
Ладонь моя все лежала у него на предплечье. Я почувствовал, как он вновь пытается встать, и вновь его остановил. Спросил, есть ли у него предпочтения относительно цвета глаз, которые он любит изображать, — например, голубые или темные? Он немного подумал и ответил, что, по его опыту, темные глаза писать проще, чем голубые или зеленые, поскольку в них, как правило, меньше нюансов, а значит, передавать их легче. Ну ладно, ответил я, постараюсь сделать так, чтобы завтра глаза мои были карими. Фёй глянул на меня озадаченно и попросил повторить сказанное.
— Постараюсь сделать так, чтобы глаза мои завтра были карими, — произнес я, — чтобы вам было удобнее их рисовать.