«Иди в хвост самолета… так надо! Не волнуйся…»
Бурят послушно направился в хвостовую часть «бо-инга».
«Спускайся вниз… все хорошо, ты идешь выполнять задание, ради которого прибыл… не обращай внимания на стюардессу, она работает, выполняет свои обязанности…»
Частью волевого потока Матвей вошел в сознание стюардессы, приказал ей вернуться в салон и забыть о пассажире с ликом Будды.
«Спустился? Хорошо… мы делаем все правильно… не спеши, иди дальше… здесь есть люк… ищи люк…»
Монах, озираясь, застыл посреди грузового отсека, заставленного стеллажами и контейнерами, нашел овал аварийного люка.
«Молодец, как здорово ты все понимаешь… подойди, сейчас мы с тобой выполним задание и получим награду… получим награду… ну, конечно, наградой будет нирвана, слияние с Пустотой, с Ним!.. Берись за кремальеры, поворачивай… держись… теперь дерни люк за ручку на себя и в сторону… прыгай!»
Монах Дагдаган послушно сделал шаг в пустоту, и в туже секунду откуда-то извне пришла команда, ощутимая Матвеем как вспышка бледного алого сияния. Тот, кто контролировал посланца, приказал ему взорвать мину. Монах послушался, но взрыв произошел уже в полусотне метров от «боинга», слегка подбросив его хвост воздушной волной.
В салоне закричали пассажиры, самолет пошел на снижение, хотя летчики ничего еще не поняли. Разгерметизации не произошло, самолет еще не успел набрать рейсовую высоту, но открытый в хвостовой части люк влиял на управление. Впрочем, только до тех пор, пока его не закрыли.
Матвей, мокрый от пота, открыл глаза и встретил взгляд симпатичной стюардессы, тотчас же профессионально улыбнувшейся ему:
– Все в порядке, мсье?
– Спасибо, – улыбнулся в ответ Соболев. – Уснул. Плохой сон увидел. Где мы?
– Только что взлетели, пересекаем Сену. – Разговор шел на французском, поэтому стюардесса задала еще один вопрос:
– Мсье француз?
– Мсье русский. – Матвей снова закрыл глаза, потому что улыбаться больше не мог. Он вдруг почувствовал, что Кристина и Стас в опасности и ждут его…
КАК СТЕМНЕЕТ – БУДЕМ БРАТЬ
Баканов позвонил Первухину в полдень семнадцатого июня, когда начальник Управления спецопераций готовился к выходу «на ковер» перед директором ФСБ, ломая голову, чем его успокоить.
– Федор, мы вышли на след «глушаков».
– Да ну?! – изумленно и радостно ответил Первухин. – Где?
– В Рязани. Я задействовал свою личную группу следопытов и топтунов, пообещал каждому «железный крест» и послал в белый свет как в копеечку. Мужики землю рыли, но след обнаружили. Контейнер находится в Рязани, там с ним произошла какая-то катавасия… Кстати, твои ребята случайно не участвовали? Наблюдатели насчитали пять трупов в спецкостюмах типа «кибер», видели каких-то парней в камуфляже…
– Мои все при мне, – резко сказал Первухин.
– Да это я так, к слову. Между прочим, к этой странной заварухе подключились крупные птицы из Москвы, но…
– Кто подключился?
– Ребята видели двоих, Рыкова и Носового. Кстати, Носовой сбрендил. Его нашли у моста через Оку, раненого – без руки: никого не узнает, не говорит, писает под себя…
– Ты уверен?
– Точно, я тебе говорю: все штаны мокрые и воняет…
– Я не об этом. Какого хрена начальника информ-службы президента понесло в Рязань?! Равно как и советника по безопасности? Что там происходит, в Рязани?!
– По моим данным – все тихо. Ну, убили, правда, местного авторитета, вора в законе по кличке Боксер… так это обычное дело. Небось свои же и пришили.
– Обычное дело… а если не обычное?
– Кореши в Рязанском отделении конторы молчат… Постой! – Дыхание Баканова в трубке участилось. – А что, если виной всему «глушаки»? И все слетелись туда по этой причине?
Первухин с минуту размышлял, бесцельна перекладывая бумаги на столе.
– Может быть, ты и прав. Бондарь меня вызывает на завтра, на десять утра…
– Меня тоже.
– Значит, по одному и тому же вопросу, узнал небось подробности.
– У него свои каналы сбора информации, независимые от нас.
– Это точно. Значит, твои ребята «пасут» контейнер? Что ты намереваешься делать?
– Как стемнеет – будем брать.
– Могу подключить свою команду зомбиков.
– Не возражаю. Я уже послал туда группу из «Витязя», пятнадцать человек, но твои спецы не помешают.
– Договорились, но инструктировать будешь сам. Если возьмем контейнер, завтра будет с чем идти к директору.
– Боишься ты его? – Начальник Управления «Т» хихикнул. – Не так страшен черт, как его Бондарь… хе-хе. Пока!
– Ни пуха…
Но Баканов уже бросил трубку и не ответил.
Интересно, подумал Первухин, кто же у нас такой смелый в верхних эшелонах, что не побоялся пойти на конфликт с конторой? И кто ухайдокал Носового до такого состояния? А главное, что все-таки делает в Рязани Герман Довлатович Рыков? Неужто и в самом деле пронюхал о «глушаках»?
СИНТЕЗ МАГИИ И ВОЛИ
Он находился в состоянии свободного бытия, отделенный от тела и сознания в его абсолютной непринужденности…
Он действовал, не понимая, что действует, не ощущая внешнего мира, не думая…
Он не воспринимал своей персональности, своей отделенности от людей, отчужденности от целостности Вселенной…
Он был в состоянии небытия, достигнув предельной реальности – состояния Ничто, о котором никто ничего толком не знал, даже Посвященные…
Он достиг полноты и глубины медитации, чего никогда ранее не достигал… И мысль об этом вдруг подхватила его, закружила и понесла к свету сквозь толщу мрака, сквозь Ничто и Небытие – к жизни…
Очнулся Василий, чувствуя себя как сшитая из кусков боли тряпичная кукла. По сути, он стал сосудом, наполненным болью и мукой, от которых хотелось выть по-волчьи и ругаться по-человечески. Пересилив желание, он открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо Ульяны.
– Живой, Васенька? Очнулся? – Губы девушки приблизились, и Василий почувствовал поцелуй, от которого по нервам побежал электрический родник. И тотчас же в теле стала стихать боль… стихла, ушла, оставив приятную ломоту в костях и мышцах. Голова почти очистилась от шума лавин и взрывов, приятный свежий ветер подул под черепом, щекотные мурашки побежали по коже на затылке, спустились на шею, потекли вдоль позвоночника…
– Хватит, а то он уснет, – произнес мужской голос, и Василий узнал Ивана Терентьевича. Он, стоя у окна, пил минеральную воду.
Ульяна убрала со лба и с груди Котова руки. Боль тотчас же вернулась, но уже не столь суровая, ее можно было терпеть. К тому же организм начал бороться с ней сам и Васе ничего не стоило подключить к этой борьбе свои внутренние резервы. Через несколько минут он смог встать.
– Который час?
– Половина второго дня.
– День?
– Понедельник, семнадцатое июня.
– Год?
Ульяна оглянулась на Парамонова, с тревогой посмотрела на больного:
– Ты бы еще спросил: какой век и какое тысячелетие.
– А какое тысячелетие?
Иван Терентьевич рассмеялся:
– Согласно традиции идет шестое тысячелетие Калиюги, которое началось семнадцатого февраля три тысячи сто второго года до рождения Христова. Ну а Калиюга входит в двадцать восьмую Махаюгу седьмой Манвантары нынешней Кальпы, которая в свою очередь является первым днем пятьдесят первого года жизни Брамы.
– Спасибо. Теперь хоть буду знать, в каком времени застрял.
Вася внезапно почувствовал облегчение, будто сказанное Парамоновым послужило успокоительным средством.
– Где я?
– У моего дяди, Харлампия Игнатовича, мы здесь уже были.
– Это тот, с винным подвалом?
– Я же говорил, что он быстро оклемается, – снова засмеялся Парамонов. – Если уж юморить пытается… Как себя чувствуешь, герой?
– Как футбольное поле, – пробормотал Василий, – на котором в футбол играли слоны и носороги. Что со мной произошло?
– Ты попал под астральную атаку Носового. До сих пор удивляюсь, как тебе удалось ее выдержать.
Василий потрогал рукой голову, сеточки «тюбетейки» не нащупал и вопросительно посмотрел на Ульяну. Девушка кивнула:
– Может быть, твой генератор и помог отбить атаку, взял на себя часть излучения. Но в принципе ты защитился сам. Я же говорила: у тебя есть потенциал, задатки экстрасенса, надо их усиленно развивать. Пси-выпад Носового – раппорт пронзил твою эфирно-энергетическую оболочку, смял эмоциональную – витальную и сильно изменил интеллектуальную – ментальную, но разрушить весь энерго-информационный каркас не смог. Так что ты теперь битый, но живой.
– За битого двух небитых дают, – сказал Парамонов, не переставая к чему-то прислушиваться. – Ульяна помогла тебе преодолеть наведенное психофизическое состояние, сняла чужие деструктивные блоки, но тебе надо бы научиться защищаться на пси-уровне самому.
– Как?
– Повысить порог чувствительности на внешние воздействия, переходить на другую частоту психического состояния, отводить удар «поворотом» сознания…
– Это все потом, – перебила Ульяна Ивана Терентьевича. – Пусть сначала придет в себя. Есть хочешь, герой?
– Пить.
Девушка налила из графина вареного меду, подала стакан. Василий выпил весь, чувствуя, как прибывают силы, слабо улыбнулся в ответ на взгляд Ульяны.
– Здорово он меня…
– Ты его тоже, – насмешливо проговорила она.
– Вертолет взорвался, – добавил Парамонов в ответ на немой вопрос Василия. – Вряд ли Хейно Яанович уцелел.
– Значит, я помог-таки Самандару выполнить первую часть условия – убрать конкурента? Ульяна зябко поежилась, сжала губы.
– При мне о Вахиде больше не вспоминайте! Ясно?
Взяв графин, она вышла, рванув занавески. Мужчины некоторое время смотрели ей вслед, потом обменялись взглядами.
– Она считает его предателем, – тихо произнес Парамонов.
– А разве это не так?
– Это эмоциональная оценка действий Посвященного. Традиции людей Внутреннего Круга не позволяют судить Посвященных столь прямолинейно. Вахид выбрал слишком простой путь к цели…
– Дерьмо собачье! – Василий сплюнул. – Любой путь, начинающийся с предательства, обмана и формулы: цель оправдывает средства, – дерьмо! Это еще до меня кто-то сказал. И не стоит убеждать меня в обратном. – Вася поморщился, прижал руку к груди.
– Я не доказываю, я объясняю. Что с тобой, опять плохо?
– У меня не сердце, а дырявая резиновая груша…
– Потерпи, пройдет. У тебя сильное полевое нарушение экзосоматической системы, всей энергетической ауры. Кстати, колдуны и маги Древней Руси умели наносить такие травмы своим врагам. Все эти сглазы, наговоры, порчи по сути – полевые нарушения биоэнергетической оболочки человека.
– То есть Носовой меня сглазил? Ничего себе глаз у него!
– Он за это поплатился. Вася, нам надо уходить отсюда, и как можно быстрей. Во-первых, нас засекла какая-то контора из Москвы, то ли федералы, то ли военные контрразведчики. Ее наблюдатели крутятся тут неподалеку. Во-вторых, в Рязани сейчас находится Рыков, и в скором времени он нас вычислит. И третье… – Иван Терентьевич помолчал. – Кто-то захватил семью Соболева, Кристину и Стаса.
– Что вы… сказали?!
– По следу, который оставили похитители, можно судить лишь о том, что это были Посвященные. Но кто именно…
– Рыков!
– Поскольку Рыков в Рязани, мог и он. Но вполне может быть и Юрьев, и Мурашов, и любой из Девяти.
– Нет, это Рыков, я чую. Есть неплохая идея: выйти на его жену, детей и других родственников, захватить и предложить обмен.
– Бедный ты мой, – покачала головой вернувшаяся Ульяна. – Видно, тебе действительно досталось.
– Это война, – с обидой возразил Василий, – а на войне допускаются любые приемы. К тому же начали не мы. Вот детей действительно жалко… если они у Рыкова имеются. Не годится моя идея, предлагайте свои.
– Идея вообще-то классная, – добродушно проговорил Иван Терентьевич. – Только осуществить мы ее не сможем, нет времени. – Он задернул в комнате шторы, шагнул в зал. – Пойду осмотрюсь, покалякайте пока.
– А нас те наблюдатели снаружи не прослушают?
– Я принял меры.
Василий и Ульяна остались одни, поглядывая друг на друга, словно их только что познакомили. Потом задумчивая Ульяна тихо прочитала двустишие:
Но почему мы клонимся без сил, Нам кажется, что кто-то нас забыл…
– Чье это? – Василий принял позу горы, перешел на медленное и глубокое дыхание. – Бальмонт?
– Гумилев, «Потомки Каина».
– Ты думаешь о нем? О Самандаре?
– Какой ты проницательный, Никифорович, прямо спасу нет. А вообще… о нем. Я остыла и поняла, что ненавидеть его нельзя. Вахид изменился… и мне его жаль.
– Относись к нему как хочешь, но я не прощу никогда! – угрюмо сказал Василий, сбился с ритма и тут же усилием воли задавил закипающий гнев. – Впрочем, если ты готова его простить…
– Я готова его понять.
– Может быть, и я его понимаю, но никогда не смогу принять!
– Ты еще слишком молод, воин.
– Естественно, ведь мой конь рыж, – усмехнулся Василий. – А ты что ж, давно скачешь на вороном?
Ульяна посмотрела на него с интересом, потом поняла: он имел в виду всадников Апокалипсиса. Первый всадник ехал на белом коне в короне и с луком и олицетворял Рождение. Второй ехал на рыжем коне с мечом и олицетворял Юность. Всадник на вороном был Зрелостью, а на белом – представлял собой Смерть.
– Нет, мне столько лет, на сколько я выгляжу, – серьезно проговорила девушка. – А Посвященной я стала благодаря Светлене, спутнице-двойнику инфарха, когда она выбрала меня авешей, проводником в нашей земной реальности. Потенциал у меня был, эзотерикой я увлекалась с детства, но если бы Светлена в качестве матрицы не выбрала меня…
– Извини, я не хотел уточнять. Просто изредка мне казалось, что ты намного старше.
– Это печать знаний, Васенька, которые здорово изменяют психику людей. Я ведь по сути ведьма. Не боишься?
Василий снова сбился с ритма дыхания. Ульяна засмеялась, подошла к нему, поцеловала и тут же убежала, не отвечая на его красноречивый вопросительный взгляд. Однако вернулась тотчас же вместе с Парамоновым.
– Положение осложняется, – сказал Иван Терентьевич. – Во-первых, наш дом находится в поле зрения одного из Посвященных высокого уровня. Во-вторых, мы окружены двумя цепями конкурирующих подразделений.
– Вы точно знаете? – усомнился Василий. – Насчет конкурирующих?
Чувствовал он себя еще не настолько хорошо, чтобы свободно входить в состояние меоза и держать темп.
Парамонов и Ульяна переглянулись.
– Первая цепь – это федералы из «Витязя» и «Руслана», общая численность группы – человек двадцать. Вторая цепь – чья-то зомби-команда, скорее всего того самого Посвященного.