– Это пока не дает результата…
– Вот именно – пока. Вы пошерстили всего три конторы, копайте дальше. В первую очередь пощупайте Московский казачий уряд, Центр нетрадиционных технологий, РНОФ и ветеранов Афгана. Уверен, результат будет. Идите.
В приемной генерал и майор снова обменялись взглядами, хорошо понимая чувства друг друга.
– Да, Федор Ильич, – сказал Хватов, – задачка не из легких.
– Пара пустяков, – отозвался Первухин хмуро, разворачивая конверт.
Рыков позвонил координатору «ККК», когда тот отдыхал после обеда, играя с компьютером в преферанс.
– По самым последним данным, Балуев работает на «федепасов» на пару с Соболевым.
Громов помолчал, разглядывая экран компьютера: мизер машина ловила на четвертом ходу. Он выключил комп.
– Данные проверены?
– Я бы не позвонил. У них задание… – Рыков тоже помолчал немного. – Убрать лидера «ККК», а по возможности и всех комиссаров.
Громов хмыкнул.
– Не слишком ли возросли аппетиты у директора ФСБ? Не пора ли и нам заняться им лично?
– Он стал опасен… непредсказуем… будто ему кто-то основательно помогает.
– Соболев, кто же еще. Плюс его дружок.
– Нет, речь идет об информации стратегического плана. Это может быть суперагент, о котором я ничего не знаю.
Громов знал одного такого «суперагента», но до сих пор не верил, что тот работает и на ФСБ. После же слов комиссара-два его сомнения окончательно рассеялись, в смысле – подтвердились.
– Я выявил родственников Соболева и Балуева, – продолжал Рыков. – Следовало бы пройтись по их адресам. Оба достаточно сильно привязаны к родным и друзьям, можно взять кого-нибудь в качестве живца.
– Хорошо, приносите списки. – Громов сжал руку в кулак, глядя на побелевшие пальцы. – Что-нибудь новое по комиссару-три появилось?
– Пока нет. На него готовят покушение ликвидаторы маршала «СС» на базе киллер-центра в Тропареве. Как только они подготовятся, мы нанесем встречный удар.
– Встречный – это хорошо, – пробормотал Громов, положив трубку, но думал он в этот момент не о Бородкине, которому грозила опасность, а о Конкере.
Министр обороны вызвал Юргена, как обычно, поздним вечером, вырвав его из объятий очередной герл. Это уже переходит все границы, решил полковник и собрался теперь же раз и навсегда прекратить порочную практику. Явившись в кабинет Гусева и оставив у дверей в приемную министра своих «зомби»-телохранителей, он прямо с порога заявил, что отныне ночь для подобных вызовов – табу! Для любых срочных дел существует день, и единственное, ради чего стоит мчаться по ночной Москве, это угроза жизни самого министра. Поскольку же таковой не существует…
– Сядь! – коротко прервал его Гусев, и с Юргена вмиг слетели вся его спесь и апломб: перед ним сидел не просто министр обороны, никчемный, серенький человечишка, внезапно вознесшийся на вершину государственной пирамиды, но человек власти. Сильный, безжалостный и жестокий, способный не моргнув глазом уничтожить любого, и Юрген сел, робея, тут же забыв о своих претензиях и не боящихся смерти «зомби»-солдатах, готовых по его команде броситься в огонь и в воду.
Гусев еще некоторое время разглядывал полковника умными и злыми глазами из-под кустистых бровей, потом отвернулся к экрану компьютера.
– Мне стало известно, что знакомый тебе ганфайтер Соболев получил задание на мой перехват. Что ты сделал, чтобы помешать этому?
– У нас его девчонка и приемный сын. На трупе его деда мы оставили записку, которая заставит его самого прибежать к нам.
Гусев снова глянул на полковника.
– Вы убили его деда? Зачем?
– Это вышло… случайно, дед полез защищать своих постояльцев, и один из моих оперов… толкнул его… да разве это принципиально?
– Вы допустили грубую ошибку, полковник. Есть пословица: голодный волк опаснее стаи сытых собак. Боюсь, после этого Соболев найдет тебя раньше, чем ты его.
– Пусть ищет, – беспечно отмахнулся начальник бюро ликвидации. – Я готов.
– Ну-ну, будь готов, пионер. Кийк тоже был готов. Ну а теперь о главном. Подойди сюда, взгляни на эту картинку.
Юрген обошел стол. На дисплее компьютера светились голубым светом контуры каких-то катакомб и подземных галерей.
– Что это, планы коммуникаций?
– В некотором роде. Это подземные ходы под Кремлем. Надо отыскать самый глубокий из них, который приведет нас в самый древний из храмов… Бери своих «зомби»-мальчиков, и за три дня отыщите этот ход. Пакет документов я тебе подготовил. Но сначала проверь два сооружения: надвратную церковь Спаса и хоромы думного дьяка Аверкия. Справишься – повышу в звании.
Юрген уловил косой, усмешливо-угрожающий, тяжелый взгляд министра и демонстративно щелкнул каблуками.
«ВОЛНА ВЫКЛЮЧЕНИЯ»-ДВА
До Тамбова Матвей, как сотрудник ФСБ, летел на ЯК-42. Билетов не было, но ему удалось найти командира корабля, предъявить удостоверение и пройти в самолет вместе с летчиками.
К дому деда по улице Солдатской Славы он добрался к вечеру на машине частника. И сразу понял, что опоздал. Возле дома плотно друг к другу стояли милицейский «уазик», серая «волга» и старенький «москвич» с злым крестом на дверцах – машина «Скорой помощи». Возле ограды толпилась небольшая группка людей, обсуждавшая случившееся – скорее всего соседи. Двое молодых людей, выделявшиеся осанкой и особой сторожкой манерой поведения, молча прислушивались к разговорам, засунув руки в карманы одинаковых серых курток. Матвей сразу определил их принадлежность к спецслужбам, но тоскливое предчувствие беды заставило его действовать без обиняков. Подойдя к милиционеру, охранявшему вход в дом, он тихо проговорил:
– Я Соболев, это дом моего деда Кузьмы Федоровича. Что случилось?
– Документы есть? – спросил страж порядка, делая ударение на втором слоге.
Матвей молча протянул удостоверение офицера федеральной контрразведки. У милиционера-сержанта средних лет, плохо побритого, с недовольным выражением лица, вытянулась физиономия.
– Проходите.
Матвей шагнул в сени, отмечая полнейший разгром на полках с глиняной посудой и садовым инвентарем, вошел на кухню с русской печью и сразу увидел деда, лежавшего на лавке. На его изуродованном гримасой боли лице в широко раскрытых глазах застыло выражение ужаса и муки, пальцы рук были сведены судорогой, и Матвей сразу понял, что Кузьма Федорович умер от выстрела из «болевика».
Сердце Матвея остановилось… рванулось в груди до боли, загнав жаркую волну крови в лицо и уши. Он шагнул в горницу, ожидая увидеть еще два тела, но его остановил худой подполковник милиции:
– Вы куда, молодой человек? Кто вас пропустил?
Только теперь Матвей обратил внимание на то, что на кухне и в горнице полно народу.
Трое в штатском возились у тела деда, что-то измеряли, фотографировали, записывали. Подполковник милиции беседовал с другим офицером – старшим лейтенантом. Какой-то старик в плаще ходил по комнатам, осматривая вещи, заглядывая в сервант, шкафы с книгами. Еще двое парней, поглядывая вокруг, стояли поодаль с рациями в руках. И наконец, третий офицер милиции – майор – беседовал с сухонькой старушкой, по щекам которой непрерывно текли слезы.
– Я его племянник… – Голос сел, и Матвей кивнул на тело Кузьмы Федоровича – Это мой дед. А больше тут никого… не было?..
Подполковник окинул Соболева взглядом, но документы требовать не стал.
– Кто тут должен был быть?
Матвей сжал зубы, подошел к телу деда, опустился возле него на колени, взял холодную руку в свои ладони, который раз вспоминая слова Конкере о том, что он приносит несчастье всем, с кем дружен и кого любит. Попытался выйти в меоз, чтобы посмотреть на следы, оставленные убийцами, но молния ментального разряда не пронзила его с головы до пят, как обычно, лишь на мгновение вернулся абсолютный слух и ощущение остановленного времени. Зато последствия попытки были не слишком приятными: по нервным узлам тела прокатилась волна колющей боли, и, чтобы выдержать ее, потребовалось все его хладнокровие.
– Соболев? – раздался голос за спиной, и на плечо Матвея опустилась чья-то тяжелая рука. Он поднял голову, не сразу разглядев сквозь пелену слез одного из специалистов в штатском.
– Слушаю.
– Идемте с нами.
Матвей отвернулся, пристроил руку деда на груди, прошептал беззвучно:
– Прости, дед! Я не хотел…
– Пройдемте с нами, – настойчиво повторил шкафообразный молодой человек, до боли сжимая плечо Соболева, Матвей взял его за слоновье запястье, поднялся с колен, сжимая определенные точки, сказал негромко в исказившееся лицо:
– После похорон я в вашем распоряжении. А теперь вон отсюда!
Потирая руку, оперативник (явно из «федепасов», но не из «Грозы», какое-то другое подразделение) отошел к своему товарищу, и, посоветовавшись, оба вышли.
– Они ждали вас, – подошел к Матвею подполковник милиции. – Показали удостоверение офицеров спецназа.
– Я сам оттуда, – сказал Матвей, не сводя глаз с лица деда. – Все в порядке, подполковник, делайте свое дело. Дайте знать, если обнаружите какие-нибудь следы.
Подполковник помялся немного, потом протянул Соболеву листок бумаги с надписью: «Ищите анальгин во всех аптеках!»
– Эту записку, пришпиленную ножом, мы нашли на столе. Не уверен, что это след.
«Здесь был „Анальгин“… то есть зондеркоманда Минобороны! – понял Матвей. – Кристина и Стас у них! Значит, живы!..»
Он вернул листок милиционеру.
– Спасибо, вряд ли записка имеет отношение к этому делу. Когда закончите, помогите с похоронами, буду признателен.
Ночь Матвей провел без сна, помогая соседям и той самой плачущей старушке обмывать Кузьму Федоровича, переодевать и готовить для похорон. В девять утра приехал катафалк, привез гроб. Потом подъехали двое ребят-стажеров, согласившихся сопровождать катафалк на кладбище.
Все это время парни в куртках, принадлежащие какой-то из спецслужб, не выпускали Матвея из поля зрения, но близко не подходили и не мешали, Матвей же не обращал на них никакого внимания, воскрешая в памяти свои встречи с дедом, его ненавязчивые наставления и бесконечное терпение, неизменно доброжелательное отношение ко всем, с кем когда-либо встречался в жизни. Единственно, о чем Соболев сожалел больше всего, так это о том, что не смог навестить старика до его смерти, понимая, что видится со своими ближайшими родственниками непозволительно редко. Остро захотелось увидеться с отцом, побывать на могиле мамы, поговорить с тетками в деревне, и Матвей дал себе слово, что сделает это непременно в самое ближайшее время.
На похоронах Кузьмы Федоровича неожиданно собралось много народу. Приехали сослуживцы-ветераны, предупрежденные военкомом, пенсионеры, с которыми Соболев работал на местном заводе «Металлоштамп», пришли соседи не только со всей улицы, но даже с других, где давно знали Кузьму Федоровича. Команда музыкантов сыграла марш Мендельсона, и колонна тронулась в путь мимо училища механизации, бывшего скотного двора, оплывшего противотанкового рва, санэпидемстанции, углубилась в сосновую рощу, на окраине которой притулилось кладбище.
Панихида была короткой, речей не прозвучало, лишь местный священник прочитал заупокойную молитву. Гроб опустили в могилу, забросали землей, выровняли холмик, установили четырехгранный металлический обелиск со звездой и табличкой с указанием фамилии, имени, отчества, даты рождения и смерти. Через месяц Кузьме Федоровичу исполнилось бы восемьдесят семь лет.
Толпа разошлась, машины с музыкантами, милиционерами и военными уехали, на кладбище у могилы остался Матвей, старушка – соседка Кузьмы Федоровича, помогавшая на похоронах, подсказывавшая очередность церемонии, да отделение спецназа, не решившееся принять участие в похоронах и ожидающее Матвея за оградой кладбища в тридцати шагах.
Сидя на скамеечке у могилы, Матвей снова попытался выйти в меоз, и снова у него это не получилось. Утешало лишь одно: отключение его от ментала, всеобщего информационного поля мира, означало только существенное сужение чувственной сферы, возможности глобальной оценки ситуации, но оно не ограничивало природных возможностей Матвея, его способности жить в ускоренном режиме. Справившись с реакцией организма на попытку выхода в меоз, он поклонился свежей могилке деда, потом старушке, смотревшей на него слезящимися глазами, и пошел ко второму выходу с кладбища, выходящему в сосняк. Четверка оперов направилась следом, не отставая, вдоль забора, но и не делая попыток догнать, из чего Матвей сделал вывод, что кладбище перекрыто как минимум еще двумя группами. Усмехнулся про себя, подумав: зауважал меня, однако, Первухин.
Подождав за оградой кладбища, пока четверка крепких молодых людей подойдет ближе, Матвей внезапно шагнул к ним и спросил, окидывая взглядом всех и определяя, кто из них опаснее:
– Кто старший группы?
Парни переглянулись. Самый крупный, в берете на бритой голове, круглолицый, налитой крутой силой, покачал головой:
– Вы, наверное, приняли нас не за тех, кто мы есть.
– А кто вы? – простодушно осведомился Матвей, готовясь к режиму ускорения.
– Мы из подразделений ПАН и ПРОПАЛ. И ничего смешного в этом я не вижу, – добавил круглолицый, видя, что Соболев улыбнулся. – ПАН – это подразделение активного наведения, ПРОПАЛ – подразделение разовой оперативно-агентурной ликвидации.
– Почему разовой? – с тем же простодушным видом полюбопытствовал Матвей, заставляя сердце начать разгон.
– Потому что после операции подразделение, как правило, подлежит уничтожению, – любезно ответил круглолицый. – Все мы – вселенные в тела людей психоматрицы иерархов и после необходимой коррекции покидаем тело-носитель, которое получает приказ на самоликвидацию.
Матвей покачал головой, готовый к бою, но ему еще не все было понятно в сложившейся ситуации, и он задал еще один вопрос:
– И вы ждали меня сутки, чтобы сообщить такую новость? Почему не убили сразу, как только я появился?
– Нам велено убедиться в окончательности вашего решения, – вмешался в разговор второй член группы, ростом ниже первого, но шире в груди, бородатый и тоже – бритоголовый. – Посланец Девяти предложил вам сотрудничество…
– Я ответил ему «нет» и сейчас повторяю: нет. Я не хочу после выполнения задания разделить участь ваших телоносителей.
– Тогда мы вынуждены начать реализацию второй части своего задания – закодировать вас. – Круглолицый не торопясь достал суггестор «удав». – Все равно вы сделаете то, что обязаны были сделать добровольно.