Говоря по совести, уезжать не очень хочется из родного гнезда, я привыкла здесь ко всему. Я почти уверена, что не смогу себе найти там работу. (Врачей среди жен офицеров, как мне сказали, восемнадцать человек.) Но за те дни я еще больше привыкла к тебе. Нет, «привыкла» не то слово. Я люблю тебя и буду только с тобой.
До встречи в «лесном гарнизоне».
«Дорогой Леша!
Неделя прошла, как мы живем в «лесном гарнизоне», — сообщала Люся в другом письме. — Места чудесные, почти заповедные. Говорят, в здешних лесах водятся даже медведи и дикие кабаны. Мужчины накупили ружей и ждут охотничьего сезона.
Семейные расселились по избам колхозников. Но в будущем всех обещают перевести в дома, которые строятся на берегу. Солдат пока поместили в больших палатках, на холод не жалуются.
На новом месте я прежде всего сходила в соседнее село Камешки, где больница, и узнала, нельзя ли поступить на работу. Мест не оказалось. Тут же выяснилась любопытная подробность: в больницу уже устроились три жены офицеров, — оказывается, они приехали сюда раньше. Вот это оперативность!
Трудоустройством внутри гарнизона занимался женский совет. В воинскую санчасть он рекомендовал жен, мужья которых выполняют менее оплачиваемую работу. Ни одна жена летчика сюда не попала.
Ты, наверно, уже думаешь: вот раскудахталась… Ничего подобного. Это просто к слову. Работать, конечно, хочется, но, раз негде, значит, негде.
Главное, мы будем вместе.
Только хотела написать тебе что-нибудь ласковое, как пришла наша Петровна, приказывает идти на собрание. Будет обсуждаться какой-то очень серьезный вопрос, а какой — не говорит.
…Дорогой Леша, только через три дня удалось присесть к столу за неоконченное письмо. Ты просил, чтобы я писала обо всем очень подробно: о моей жизни и о жизни гарнизона. Последнее сделать нелегко, потому что человек я гражданский и к тому, что делается в нем, не имею прямого отношения. Но все-таки попробую, как могу.
Ты не можешь представить, чем мы занимались эти дни и будем заниматься, кем я стала сейчас!
Однако опять забегаю вперед.
Собрание, на которое меня вытащила председатель женского совета, проходило на аэродроме и было посвящено его достройке.
Доклад сделал начальник одного из инженерных батальонов. Он начал с того, что спросил: хотим ли мы, чтобы наши мужья скорее прибыли в «лесной гарнизон»?
«Хотим!» — ответили мы хором.
Он рассказал, что сделано и что надо сделать.
Я никогда не предполагала, что строительство аэродрома для современных самолетов — такая сложная процедура. Думала, достаточно сровнять на поле кочки и засыпать ямы — и все готово.
А тут оказалось, что с земли снимали травянистый покров, вспахивали ее и укатывали тяжелыми катками. Потом всю поверхность засыпали галькой и песком, которые подвозили день и ночь на самосвалах с карьера. Это основание называется совсем по-домашнему — подушкой.
Вот эту подушку и положили в прошлом году. Между взлетно-посадочной полосой и рулежной дорожкой (смотри-ка, какими терминами я начала шпарить, став женой летчика!) вырыли колодцы, а от них провели трубы. По ним стекают талые и дождевые воды.
В этом году, как только потеплело и грунт отошел, подушку стали выстилать шестигранными бетонными плитами, которые делались прямо на месте. На это дело бросили сразу несколько специальных батальонов. Чтобы бетон застыл, или, как здесь говорят, «созрел», его все время нужно поливать водой — без влаги он может рассыпаться. А швы между плитами требовалось залить иефтебитумом.
Ты улыбаешься и качаешь головой. Да, милый, не все женщины умеют писать о таких вещах. Но ты просил, и я попробовала, — может, тебе это и в самом деле интересно.
Так вот, мы, женщины, и решили на этом собрании взять на себя все недоделки. Меня, как бездетную, назначили бригадиром. Всего образовалось около десятка женских бригад. Нас даже прикрепили к одному батальону.
Бригада, которой верховодила Истомина, выступила с предложением (совсем как на заводе) отработать на строительстве аэродрома по семьдесят часов. Бесплатно, конечно. Мы ее поддержали.
За дело взялись в тот же день. Поначалу было много толкотни, мешались друг другу, а потом приноровились. До самого вечера работали с азартом, или, как пишут в газетах, самоотверженно.
Когда начальник батальона спросил вечером, в чем нуждаемся, мы сказали, что в машинах. Из-за нехватки их мы нет-нет да и стояли.
«Хорошо, на завтра я выделю в два раза больше машин», — сказал он. И выделил. Но только напрасно. На работу почти никто не явился — словно сговорились. А те, кто прибыли, тоже ничего не могли делать из-за боли в руках и ногах. Шоферы подняли шум.