Когда цель стала визироваться под углом шестьдесят градусов, я начал разворот на нее.
Только бы не упустить момент. Я чувствовал себя неспокойно. Уверенности, что поражу цель, не было. Все двигалось и перемещалось под разными углами: и мой самолет, и самолет-буксировщик, и мишень. Большая скорость сближения предельно ограничивала время для прицеливания.
Мне показалось, что продольная ось моего самолета уже направлена между самолетом-буксировщиком и мишенью. Теперь можно было не опасаться, что поражу самолет-буксировщик. Я снял предохранитель с оружия и, как только сблизился на дистанцию действительного огня, дал короткую очередь. Из атаки вышел в сторону, откуда производилась стрельба, и все смотрел, чтобы не столкнуться с мишенью, до которой теперь было совсем близко.
После первого захода сделал второй и тоже стрелял из фотопулемета, а потом еще три захода для того, чтобы дать несколько залпов из пушек. Из стволов вырывались короткие языки пламени. Огненные строчки снарядов уходили вдаль и там гасли.
Выходя из атак, я все ждал, что в наушниках моих снова послышится этот же незнакомый строгий голос. Мне скажут: «Цель поражена», или — еще лучше — я сам увижу, как она разлетится в воздухе на куски, и тогда прекращу стрельбу независимо от остатка боеприпасов и все остальные заходы, предусмотренные заданием, буду выполнять со стрельбой из фотопулеметов по буксировщику. Но мне никто ничего не говорил. Или там не видели, что я попал в мишень, или я в нее не попадал. Точнее об этом можно будет узнать только вечером, когда осмотрят мишень и проявят пленку от фотопулемета.
Как только вышли все боеприпасы, я доложил экипажу самолета-буксировщика об окончании стрельбы.
— Следуйте на аэродром, — было ответом.
Когда я вылез из самолета, ко мне подошел Кобадзе с «Мефистофелем» в зубах, в белом шелковом подшлемнике, который еще резче оттенял загар на его худощавом чисто выбритом лице.
— Что у вас дома стряслось? — темные глаза капитана готовы были просверлить меня насквозь.
— А что такое? — вопрос застал меня врасплох.
— Приходила Люся. Просила провести ее к Александровичу. Сказала, что ты не должен сегодня подниматься в воздух, так как расстроен.
— Ну ты и напугал меня, — я облегченно вздохнул, радуясь втайне и вниманию друга и заботе жены. — Думал, и в самом деле беда приключилась. Что ей ответил?
— Что ты в воздухе. «А вернуть его нельзя?» — спросила она. Я сказал, что ты уже отработал и летишь домой. Она обрадовалась. Так что же произошло? Поругались?
Я кивнул.
— Первые тучи?
— Первые, — я ухватился за это слово.
— Не страшно. Они быстро проходят и не оставляют следов, — капитан похлопал меня по плечу, — она тебя любит. Посмотрел бы, какие у нее были глаза. Вы просто не притерлись. И потом, ты не знаешь женской психологии. — Он посмотрел на часы. — Иди и позвони ей из домика дежурного по стоянке. Пусть не волнуется. Только не подавай виду, что знаешь о ее разговоре со мной. Но дай понять, что летать сегодня тебе больше не придется.
— Все ясно.
— Ну-ну, иди. — И он толкнул меня в спину.
По пути я зашел в фотолабораторию и попросил лаборанта побыстрее проявить фотопленку — не терпелось узнать результаты стрельб.
— Зайдите через часок, — сказал он, — думаю, просохнет.
Через час я уже сидел в затемненной лаборатории и просматривал пленку на дешифраторе. На ней не было зафиксировано ни одного попадания.
— Видать сокола по полету, — усмехнулся над ухом Лобанов. Он тоже пришел посмотреть свою пленку.
«Ну теперь будет от Истомина на послеполетном разборе! — думал я, свертывая пленку. — И поделом: ведь уметь метко стрелять — это венец мастерства летчика-перехватчика».
СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР
Я решил, что попал в чужую комнату, когда пришел со своей свадьбы, устроенной товарищами в столовой. Люся тоже так подумала и даже сделала шаг назад, готовая извиниться за вторжение, но увидела мою маму у окна и остановилась как вкопанная.
— Не узнаете, — улыбнулась мама, — и я не узнала, потом уж хозяйка рассказала. — Мама повела вокруг рукой: — Это ваше. Подарки свадебные.
— Подарки?!
На месте высокой узкой кровати с потускневшими никелированными шарами стояла широкая плюшевая тахта с удобными мягкими валиками. А на месте кухонного стола — письменный, с полированной крышкой. На столе — картонки с посудой. А в углу стоял огромный розовый торшер из шелка — Люсина мечта.