— Ну, у этих чаю не попьешь, — пошутила Истомина, оглаживая платье. — Я как-то захожу к ним, а Шатунов надел на руку дырявый носок и моет тарелку. — А потом тихо сказала Люсе: — А ты, голубушка, приходи к нам, когда ночные полеты. — (И я понял, что она тоже не спит.) — У нас на кухне в это время настоящий университет культуры открывается. Женский. Вместе лучше и веселее коротать часы.
— Нам не женский университет надо открыть, а общий, гарнизонный, — заметила Семенихина, повязывая шаль. — И не в ночное время. Сейчас такие университеты даже при артелях открываться стали. А мы все-таки организация солидная.
— Где его откроешь? Опять в той же столовой! — махнула рукой Нонна Павловна. — И так наш пищеблок превратили и в зал для общих собраний, и в концертный зал, и еще бог знает во что. Официантки ругаются: грязь таскаем.
— Нам свой клуб нужен, — сказала Людмила.
— Оно бы не помешало, — Варвара Васильевна еще раз посмотрела на промерзший угол, потом на меня. — Коврами надо обзаводиться. Практичная вещь для нашей армейской кочевой жизни. Скатал в трубку — и поезжай хоть на край света. А на стену повесил и закрыл все щели, всю неустроенность. Тепло и уютно.
Они, уже одетые и закутанные в платки, еще добрых полчаса пробыли у нас, обсуждая вопросы, связанные с постройкой клуба. В конце концов пришли к выводу, что о строительстве нужно поговорить на общем гарнизонном собрании женщин.
— Так приходи, — снова шепнула Люсе Истомина на прощание. — Вместе лучше коротать время. Только запасайся анекдотами.
ВОЖЖИ ЛЕТЧИКА
— Леша, проснись! Ты слышишь?
Голос раздавался как будто из-под земли. Я открыл глаза и увидел Люсю. Она сидела, привалившись к спинке тахты, свесив маленькие босые ноги. В призрачном свете от снега, который лежал за окном, ее лицо с глазами, окаймленными синевой, казалось худым и измученным.
— Что-нибудь случилось? — я вскочил на ноги и включил свет.
— Ошиблись мы, — Люсины губы тронула растерянная улыбка, но тотчас же она свела брови и поморщилась. — Пришло время.
— Ты это чувствуешь?
— Еще как.
Я оделся быстрее, чем по тревоге, и выбежал на улицу.
Ветер стих, и стало теплее. Во многих домах уже горел свет. С аэродрома доносилось приглушенное тарахтение снегоочистителей, отдельные возгласы людей, шипение сжатого воздуха, лязг металла, глухой шум топливо-заправочных насосов. Техники готовили самолеты к предстоящим полетам.
Врач Александрович к моему сообщению отнесся спокойнее, чем я думал. Он даже не захотел идти к нам и обследовать Людмилу.
— Везите ее, дружок, в родильный дом. И не волнуйтесь. До того как у нее начнутся настоящие схватки, еще далеко.
— Но откуда вам знать? Она так морщится. Ей очень больно.
— Она будет орать во всю ивановскую, а не морщиться. — Доктор позвонил в автобазу и попросил, чтобы подъехала санитарная машина.
— Пусть полегоньку собирается, и не спеша везите ее. За полчаса доберетесь.
Но до села, в котором находился родильный дом, мы добрались скорее. Дорогой Люся держала себя стойко. Только время от времени крепко сжимала мою руку и чуть выгибалась. Я очень переживал за нее, и она меня успокаивала, говорила, что все идет своим чередом.
В перерывах между схватками Люся давала всевозможные советы и наставления. Говорила, где что лежит из белья, какие вещи надо будет потом принести в роддом. Белье для младенца у нее было уже давно припасено. Я, помню, этому очень удивился, а она, улыбнувшись, сказала тогда:
— У тебя всегда наготове чемоданчик с личными вещами на случай тревоги. Вот и мне скоро дадут тревогу. И не какую-нибудь учебную.
Возвратив мне Люсины пальто, костюм и валенки, старая няня покачала головой:
— Помучиться ей, конечно, придется. Тазик у нее уж больно узок, как у девочки.
— И долго все это?
— А кто ж знает? Может, два часа, а может, двое суток. Одному богу известно, милок. Позванивай. Скажут, что и как. Да ты, голубок, не бойся. Чего нос-то повесил? Обойдется.
— А вдруг?
— Не говори так. Я уже здесь не один год работаю. А всё у всех было в аккурате. Акушерка у нас знающая и с образованием.
Вернувшись домой, я прежде всего справился по телефону, как Люся себя чувствует.
— Как и подобает роженицам, — ответили мне и просили часто не звонить. Тогда я взял шлемофон и пошел на аэродром.
Темно-серое, обложенное мутной наволокой небо задерживало рассвет. Но такая погода нам как раз и была нужна для отработки пробивания облаков с заходом и расчетом на посадку по приборам.