Звезды над головой были изумительными, а Южный Крест внушал благоговение. «Пусть Он, ному мы даем отчет, — подумал Браун, все еще находившийся под впечатлением проповеди, — никогда не разделит мой дух и мою душу. Это действительно похоже на безумие. Пусть Он, кому мы даем отчет, минует меня».
Когда, разбудив его, пришел факс с местонахождением каждого из участников гонки, Браун обнаружил, что не имеет желания знакомиться с бумагой. Ему словно бы расхотелось участвовать в гонке, но это вовсе не означало, что ему не хочется победить в ней.
Он так и не прочел факс, за исключением сообщения о погоде. Это было довольно глупо с его стороны, но он находился в своем собственном доме, в своем собственном королевстве, и к тому же предполагал, что довольно скоро все и так выяснится. «Что это, уверенность в себе или трусость? — вынужден был спросить себя он. — Независимость или злость?» Религиозная радиопередача настраивала его на самокопание. Ему казалось, что он, возможно, пребывает в непослушании.
На рассвете следующего дня те же облака так же вытянулись в цепочку вдоль горизонта на востоке. Неподвижное море вместе с небом из фиолетового превращалось в дымчато-голубое. Браун долго смотрел, как оно тут же смыкается над его слабым кильватерным следом. Когда пришла дневная жара, его непослушание переросло в бунт против необходимости терпеть еще один день удушающего штиля. Блестящая шелковая поверхность моря, ее обещавшая прохладу голубизна вывели его из оцепенения.
Он выпустил за «Ноной» шкот в качестве спасательного леера, привязав на одном его конце кофель-нагель, а другой закрепив на грот-мачте. На кормовой части палубы положил кусок мыла для соленой воды. Затем снял с себя одежду, прошел на нос и, склонившись на секунду над его алюминиевым ограждением, прикинул в уме скорость едва заметного поступательного движения яхты. В следующее мгновение он набрал полную грудь воздуха и прыгнул за борт. Теплое море гостеприимно сомкнуло над ним свои тихие воды. Не ощущая сопротивления, он уходил все дальше в глубину, а когда вынырнул, его голова оказалась всего в каких-нибудь шести футах от корпуса «Ноны». Сделав взмах, приложил руку к ее обшивке и ощутил лишь едва заметное скольжение судна под своей ладонью. Затем перевернулся на спину, сделал несколько гребков к корме и, когда рядом оказался шкот, ухватился за него и подтянулся к кормовому штормтрапу. Он намылился раз, потом еще раз. Ласкающая кожу вода, оглушающая тишина в ушах и поверхность моря, находившаяся вровень с глазами, — он почувствовал себя заново родившимся. Порезвившись в воде еще немного, он позавтракал крекерами с консервированными крабами и, запив все овощным соком, устроился в рубке поспать.
В конце дня в пейзаже лишь слегка изменилась освещенность застывшей яхты, самого моря и видневшихся на горизонте облаков. Браун опять поплавал. Он решил проделывать это все время, пока будет стоять затишье, для поддержания физической формы.
Вынырнув в очередной раз на поверхность, он обнаружил на ней незнакомую тень. Неизвестно откуда на солнце набежало облако. Браун плыл на спине и щурился на небо. Почувствовав, что его поднимает какая-то новая волна, он бросил взгляд через плечо и увидел, что его балун медленно наполняется, контуры его темнеют и выгибаются под напором ветра. Яхта застонала и, сорвавшись с места, понеслась вперед, издавая звук, похожий на шелест дождя в листьях. Затем, совершенно неожиданно, мимо него проскочил тащившийся за ней спасательный леер. Он неловко потянулся вперед, чтобы ухватиться за привязанный на его конце кофель-нагель, но лишь скользнул по нему пальцами. «Нона», а с ней и вся его оставшаяся жизнь, уходили от него все дальше и дальше, оставляя ему лишь неожиданно ожившую кильватерную струю. Он поплыл вдогонку за леером спокойно, делая сильные и размеренные гребки, с каждым разом ускоряя свое движение. Сделав с десяток взмахов, он ухватился за шкот и, обмотав его вокруг запястья, дал лодке еще какое-то время тянуть себя по воде.
На палубе Оуэн стоял у транца и смотрел назад, в то место на море, где он только что плыл. Струя в кильватере все так же пенилась, парус по-прежнему пузырился под ветром, но он не ощущал на своем голом теле самого бриза. Охваченный внезапным предчувствием, он поспешил вперед и опять бросился в море перед носом лодки. На этот раз его сердце колотилось не просто от паники, а от пришедшего в голову предположения. Но он все равно плыл изо всех сил и, когда шкот проходил мимо, ухватился за него двумя руками и взобрался на лодку. Он проделывал это снова и снова, пока силы не оставили его. Облако, заслонявшее солнце, бесследно исчезло.