— На это нужно слишком много денег,— говорит он,— а у меня их нет.
Он весь состоит из простых истин, и это, увы, одна из них...
И вот, когда я вспоминаю Бьют, я вспоминаю упорного мэра Уокервилля и упорного 12-летнего мальчишку, который в летних сумерках под большим небом Монтаны — «божьей страны» идет домой, шевеля долларами в памяти и карманах. Да, это все еще Америка. Америка, где духовные наследники Маркуса Дейли сильнее шахтерского сына Джимми Шея.
СМЕРТЬ КИНГА
Это был тихий апрельский день без больших новостей, и так же тихо он переходил в вечер, не суля спешной ночной корреспондентской работы. С Сергеем Лосевым, заведующим отделением ТАСС в Нью- Йорке, мы сидели в коррпункте «Известий», обсуждая детали одного многочасового и довольно утомительного визита. Потом Сергей заторопился домой, но я уговорил его остаться еще на полчаса и прослушать вечернюю программу новостей по второму каналу Си-Би-Эс, популярную программу знаменитого Уолтера Кронкайта. И Кронкайт, как всегда, возник на экране ровно в семь — знакомое, внушающее доверие лицо с широкими кустистыми бровями, сеткой морщин у глаз и седыми усами — и тренированным четким и емким голосом стал говорить об Америке и мире того уходившего дня. Мы слушали Кронкайта и корреспондентов Си-Би-Эс, которых он, как маг, выпускал и убирал с экрана. И они убеждали нас, что за день не случилось ничего, что меняло бы наши планы на вечер и напоминало бы о привычной истине: события распоряжаются временем корреспондента.
И когда Кронкайт приближался к концу, а новости, расставленные им по степени важности, были все мельче и незначительнее и вот-вот должны были по обычаю завершиться какой-нибудь юмористикой, Сергей оторвался от экрана и пошел в мой кабинет позвонить. И тут вдруг, в последнюю минуту получасовой передачи, Кронкайт срезал какой-то коротенький пустяковый телефильм и взволнованно, торопливо — его время было на исходе почти прокричал, что в Мемфисе, штат Теннесси, стреляли в
Мартина Лютера Кинга и что он тяжело ранен и доставлен в госпиталь св. Иосифа.
Я вскочил. Я закричал Сергею.
— Кинга смертельно ранили!..
Сергей вбежал в гостиную. Сергеи был вне себя: — Сволочи! Вот сволочи!.. Они убили его...
Кронкайт точно уложился в свои жесткие полчаса и в самые последние секунды, сгустив морщинки возле глаз и погладив руками стол, по-деловому сжал губы перед традиционной прощальной фразой: «Так обстоят дела в четверг 4 апреля 1968 года...»
И сразу же включился автомат, берегущий дорогое телевизионное время, не допускающий ни одного холостого мгновения, и ворвалась музыка, призывная, бодрая музыка и под стать этой музыке певучие, в растяжку слова: «Stre-e-etch your coffee break...» И исчез Уолтер Кронкайт, а возникла на весь экран чашка дымящегося кофе, а за ней надвинулся оптимистичный джентльмен. Не теряя времени, джентльмен изящным жестом потянул ленточку, освободил от обертки тонюсенькую плиточку жевательной резинки «Пепперминт» и заправил ее в свой благоухающий рот, положенный джентльмену образца 1968 года. И чашка кофе присела, да, присела, раздалась вширь, растянулась от невыразимого удовольствия при виде этой тоненькой плиточки: Stre-e-etch your coffee break...
Мы ринулись в гараж и на машине по вечернему Манхеттену, только что сбросившему бремя часа пик, понеслись в отделение ТАСС, к телетайпам, которые молниями-молниями-молниями телеграфных агентств беспощадно трезво предсказывали что Кингу не жить.
И эхом этих громовых молний полетели в Москву телеграммы Сергея, а я быстро вернулся в свой корр- пункт и приковал себя к телеэкрану и радиоприемнику—вечер переменился, перевернулся, вечер слал грозу. Н
В 8.40 очередную передачу по седьмому каналу Эй-Би-Си вытеснило на телеэкране серое, многократное слово «бюллетень... бюллетень... бюллетень...» и диктор быстро, чтобы его не опередили другие дикторы ПО другим каналам, сообщил, что Мартин Лютер Кинг умер. За спиной диктора была видна телестудия и в ней нервная толкотня людей, по-рабочему без пиджаков, в белых рубашках с отпущенными галстуками.
И снова, сразу же после бюллетеня, неумолимо, как пули в автомате, который бьет очередями, по- шла реклама автомашины марки «шевроле»: «Спешите! спешите!—ее можно сейчас же приобрести по особо льготному кредиту». И молодая красавица с развевающимися волосами, аппетитный предмет этакого милого, публично допустимого вожделения, садилась за руль льготного «шевроле», а с ней, конечно, был он, мужественный и сильный, отутюженный, весь подогнанный и подобравшийся самец образца 1968 года. Под победоносную музыку они катили по дороге-аллее, похожей на дорогу в рай, а голос диктора пояснял, какие тут необыкновенно