И марш состоялся, мирно прошел, как и мечтал Кинг. Марш был более массовым, чем он предполагал,— 35 тысяч черных и белых американцев со всех концов страны. Они шли по улицам, по пустым улицам словно вымершего Мемфиса. Магазины были закрыты, и даже из окон не выглядывали жители: окна были закрыты по приказу полиции. На тротуарах стояли национальные гвардейцы. А они шли по мостовой сквозь строй напряженных солдатских взглядов и несли плакаты, много плакатов с одной и той же надписью: «Почтим Кинга — покончим с расизмом!». В шеренгах было по 8 человек и в первой, как и 28 марта, шагали Ральф Абернети и Ральф Джексон. А знакомой, коренастой, решительно-торжественной фигуры уже не было с ними. Мартин Лютер Кинг лежал в гробу в родной Атланте. С марширующими шла его вдова Коретта. Она была подобна мужу и знала, что он хотел бы действенного траура, траура, переплетенного с борьбой. Марш солидарности с мусорщиками, который готовил Кинг, стал мемориальным маршем в память Кинга. Он состоялся 8 апреля, через четыре дня после убийства. Но уборщики Мемфиса не были забыты: 16 апреля они победили. Это был последний успех Кинга, и он заплатил за него своей жизнью...
Итак, 3 апреля он снова прилетел в Мемфис, не ведая, что летит навстречу смерти.
Из Атланты вылетели с запозданием. Пилот по радио извинился перед пассажирами «Мы просим прощения за задержку, но с нами на борту находится доктор Мартин Лютер Кинг. Поэтому нам пришлось проверить весь багаж. Чтобы быть уверенными, что ничего не случится в самолете, нам пришлось проверить все очень тщательно».
В этом объявлении не было ничего необычного. Самолеты всегда проверялись, если пассажиром был Кинг, и, между прочим, он и Коретта никогда не летали вместе на одном самолете — они не хотели оставить своих детей круглыми сиротами. Вечером 3 апреля, выступая с проповедью в негритянской церкви в Мемфисе, Кинг рассказал об этом эпизоде в самолете и вслух размышлял о жизни и смерти.
Он говорил:
— Ну вот, я добрался до Мемфиса. И здесь говорят, что мне угрожают, что наши больные белые братья могут сотворить что-нибудь со мной. Ну что ж, я не знаю, что теперь может случиться. Впереди у нас трудные дни... Как и все, я хотел бы прожить долгую жизнь. У долговечности свои преимущества. Но сейчас меня это не волнует. Мне только хочется выполнить божью волю. Он дал мне подняться на гору. И я глянул сверху и увидел землю обетованную. Может быть, я не попаду с вами туда, но как народ мы достигнем этой земли обетованной. И вот я счастлив сегодня вечером. Ничто меня не беспокоит. Я никого не боюсь...
Потом эти слова объявили пророческими. Если его и томило предчувствие, то в последний, но далеко не в первый раз. Почти каждый день он получал анонимные угрозы, и у него была эта тяга — вслух порассуждать о возможности преждевременной смерти, и в рассуждениях налет религиозного мистицизма смешивался с политическим реализмом, потому что он знал страну, в которой жил опасной жизнью борца. Но жить иначе он не мог и потому был давно готов ко всему, а фатализм его был не аффектацией, а трезвым осознанием постоянной реальной угрозы. И Кинг предпочитал говорить о смерти, а не о мужестве — оно подразумевалось.
Друзья сняли ему номер в дешевом мотеле «Лорейн», где владельцем был негр. Когда было возможно, Кинг ночевал в негритянских гостиницах. Номер 306 был на втором этаже. Дверь его выходила на длинный балкон с перильцами зеленого цвета. Чтобы спуститься вниз, надо было пройти по балкону к лестничной клетке. Сказав, что он никого не боится, Мартин Лютер Кинг вернулся в номер 306 мотеля «Лорейн».
В тот же вечер или утром следующего дня Джеймс Рэй знал, где остановился Кинг, что номер его на втором этаже и что он не может миновать балкона, а значит, попадет на мушку. Надо было найти лишь путь для пули. Перед балконом внизу была стоянка автомашин, а за ней — узкая Мэлберри- стрит и стенка высотой около двух метров, на гребне которой пробивались кусты и трава. А дальше на склоне холма росли деревья и за ними была проволочная изгородь и неприглядный, как пустырь, задний двор двухэтажного дома, который фасадом выходит на Саут-Мэйн-стрит. Там в меблированных комнатах доживали свой век одинокие старики. И туда 4 апреля полчетвертого дня явился довольно молодой человек в черном костюме. Он сказал, что хочет остановиться на один день. Хозяйка дома миссис Брювер провела его в комнату, выходящую окном на север, но эта комната не понравилась незнакомцу. Он предпочел бы номер на южной стороне. И ему повезло. Ему дали комнату, из которой был виден мотель «Лорейн». Миссис Брювер запомнила, что незнакомец был черноволос, ростом около шести футов и говорил с акцентом южанина, никого не удивляющим в Мемфисе. Она запомнила также, что незнакомец заплатил вперед — 8 долларов пятьдесят центов.