А еще лучше мотель «Лорейн» просматривался из общей ванной комнаты. Оттуда в оптический прицел винтовки «Ремингтон» видны были металлические цифры 306, прибитые на коричневой двери одного из номеров. И по праву постояльца, желающего отряхнуть дорожную пыль, в ванной скоро заперся
человек с южным выговором. До цифр 306 оттуда было около семидесяти метров...
Кинг провел весь день в номере, занимаясь делами. Увы Мемфис отрывал время от подготовки к вашингтонскому противостоянию, и на„беду положение осложнилось, потому что мемфисские власти через суд добились запрета на второй марш. Весь день Кинг совещался с соратниками. На ужин их пригласил мемфисский священник-негр Кайлес. Он приехал к шести вечера, чтобы забрать гостей к себе домой. В номере был еще Абернети, правая рука Кинга, неразлучный соратник с далеких уже дней автобусного бойкота в Монтгомери. Собираясь в гости, Кинг перед зеркалом повязывал на своей мощной борцовской шее черный галстук в золотистую полоску.
— Не слишком ли молода твоя жена, чтобы подготовить нам пищу для души,— подсмеивался Кинг над Кайлесом, повязывая галстук.— Ведь ей всего 31 год, не так ли? Можно ли в эти годы понимать толк в пище для души?
В сущности, сам он был молод — но только по годам.
— Верно,— подхватил шутку Абернети.— Мы к тебе не за филе-миньоном едем. Нам нужны овощи. Пища для души. Знает ли Гвен, как готовить такую пищу?
— Не беспокойтесь,— заверил их Кайлес, зная серьезность этих шуток.
Кинг жил скромно, неумеренность даже в еде казалась ему обманом тех бедных людей, которые шли за ним и верили ему. Когда после смерти Кинга крупнейшие политические деятели США поспешили не оез умысла с соболезнованиями в дом в Атланте они были поражены скромностью этого жилища Маленькая заметка в газетах, сообщавшая что после смерти Кинга у семьи его осталось лишь 5 тысяч долларов сбережений-грошовая сумма по американским масштабам, говорит об этом человеке больше, чем горы трогательных некрологов. Надо знать Америку, в которой причастность к любому общест- венному делу не мешает буржуазным политикам делать доллары и приумножать состояние чтобы понять это бескорыстие и величие Кинга.
Наконец, Кинг с Кайлесом вышли из номера, Абернети немного задержался. Кайлес сразу же прошел вниз, а Кинг медлил у зеленых перилец балкона. Было 6 часов вечера. Начинало темнеть. Тянуло прохладой.
В последний миг предчувствия, видимо, покинули его, и Кинг не смотрел за гребешок стены на Мэлберри-стрит, чуть-чуть вверх и вправо, на освещенную солнцем восточную стену двухэтажного дома. Он смотрел вниз, на готовых к отъезду товарищей. Внизу у балкона стоял черный «кадиллак», присланный для Кинга владельцем негритянского похоронного дома в Мемфисе. Возле «кадиллака» ждали помощники— Джесси Джексон, Эндрю и Янг и шофер Соломон Джонс. Они были готовы к «пище для души», застольным разговорам и шуткам и к митингу, назначенному на поздний вечер. Кинг стоял у зеленых перилец, ожидая замешкавшегося Абернети.
— Ты знаком с Беном, Мартин? — спросил его Джексон, показывая на Бена Бранча, чикагского негра-музыканта. Бен должен был выступать на митинге.
— Ну как же,— улыбнулся Кинг, опершись на перильца,— Бен — мой человек...
— Спой для меня сегодня вечером,— обратился он к Бену.— Спой мне, пожалуйста, «О боже драгоценный, возьми меня за руку». Спой получше.
— Спою, Мартин,— откликнулся Бранч. Он знал этот грустный негритянский спиричуал.
— Уже прохладно. Не лучше ли вам надеть пальто,— посоветовал ему шофер.
— Верно. Надену,— ответил Кинг, и, произнося эти два слова, слегка нагнулся над перильцами, словно желая быть ближе к этим дорогим ему людям, которые любили его, берегли его, гордились им, заботились о нем, как заботятся о старших, уважаемых, мудрых, но рассеянных товарищах.
Он слегка наклонился к ним, держась руками за зеленые перильца, и в этот миг его ударила пуля, его друзья услышали звук выстрела, и смертоносная сила стремительно летящих девяти граммов свинца опрокинула его коренастую фигуру. Раскинув руки, Кинг рухнул навзничь на цементный пол балкона.
Кровь рванулась из шеи. Джеймс Рай оказался пер- воклассным убийцей. Пуля попала в шею справа, пробила шейные позвонки. Широко открытые миндалевидные глаза Кинга смотрелин аподбежавшего Абернети. Говорить он не мог. Клиническая смерть наступила через час, но с жизнью он распростился в ту самую минуту, когда его опрокинула пуля, и друзья ринулись на балкон и, окружив лежащее тело тянули руки чуть-чуть вверх и направо, в направлении как раз той освещенной солнцем стены, откуда пришел звук выстрела. Уже гудели полицейские машины. Уже щелкали фотокамеры, жужжали киноаппараты, но еще не прибыла машина скорой помощи, и он еще лежал навзничь, согнутые в коленях ноги, раскинутые руки, черный костюм и лицо, прикрытое белым полотенцем, и кровь растекалась на цементном полу возле его головы...