Я привел пример с Робертом Николсом, помня, что большое открывается через малое, в данном случае — большое лицемерие.
Она и проста, и сложна, эта страна, Америка, данная нам историей в качестве социально-политического антипода. Она держит первое место по числу автомашин и душевнобольных, по числу гангстеров и лауреатов Нобелевской премии.
Технически она дьявольски развита. В последние годы даже на бытовом уровне видишь, как она все больше и все быстрее насыщается «компьютерами» — электронными машинами. Связи человека с корпорациями приняли форму перфорированных карточек. Электронная машина учитывает ваш дебет-кредит в банке, регистрирует подписку на журнал и момент, когда она истекает, присылает вам счет телефонной компании.
В порядке пробы электронным машинам кое-где передоверяют и организацию студенческих любовных свиданий. Предприимчивый выпускник Гарвардского университета Джефф Тарр выдвинул амурный лозунг электронного века: «Мы не отнимаем любовь у любви. Мы делаем ее более эффективной». Данные о ста тысячах особей мужского и женского пола заложены в машину. Заплатив 3 доллара, в мгновение ока получаешь по меньшей мере пять потенциально подходящих кандидатур на предмет свидания и дальнейшего кустарно-неэлектронного сближения. «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты»,— писал поэт. Конечно, новая любовь пока находится в стадии эксперимента. Но иногда она является перед ним при помощи электронного таинства, на счастье или горе соединившего двух дотоле незнакомых людей.
Американские политики откровенно исходят из того, что в мозгу рядового избирателя извилин меньше, чем полупроводниковых соединений в электронном мозгу. Готовясь к выборам в конгресс в 1966 году, демократы установили в своей вашингтонской штаб- квартире машину «Ай-би-эм 1401», этакого электронного бога по кличке Линдон (в честь президента). Этот «Линдон» хранил в своей памяти имена 6 миллионов американцев и мог за 6 секунд напечатать для любого из них «персональное» письмо от имени и с подписью-факсимиле демократа-конгрессмена и с обращением личного порядка вроде: «Дорогой друг», или официальнее: «Дорогой мистер Джонс», или совсем по-приятельски: «Дорогой Билл». Так был решен сложный вопрос об индивидуальной работе с избирателем.
Электронные мозги оценивают политические ситуации для госдепартамента, военные — для Пентагона. В Пентагоне эти мозги- дороже, сложнее и изощреннее, да и сам Роберт Макнамара, бывший министр обороны, максимально приближался к завершенному продукту электронного века. Но почему же «попросили» Макнамару из Пентагона? Почему так часто подводят машины? Это вина не машин, а программистов. Парадокс не человека, а системы состоит в том, что чем ближе приближался Макнамара к своему электронному идеалу, тем чаще не сбывались его прогнозы в южно вьетнамских джунглях. В конце концов он ушел из Пентагона, а известный юморист Арт Бухвальд написал фельетон об электронной машине, которая «потерпела неудачу». Там не упоминается бывший министр обороны, но, пожалуй, нет более убийственного политического некролога Роберту Макнамаре. Бухвальд пишет о машине, в которую
в 1968 году заложили всю пентагоновскую информацию о вьетнамской войне, задав ей вопрос: «Когда и кто выиграет войну?» Машина ответила, что США выиграли войну еще в 1966 году. Макнамара не говорил этого, но «электронный мозг» скопировал задним числом прогнозы Макнамары, который на основе той же пентагоновской информации предсказывал осенью 1963 года, что через два года США победят во Вьетнаме.
Эти ошибки электронных машин и электронных людей объясняются тем, что мировоззрение программистов отстало от развития техники. Это опасно, и опасность тем сильнее, чем потенциально опаснее техника.
Внутри Америки машины не могут решить одну задачу: куда определить людей, которые вытесняются машинами. За границами Америки ее руководители хотят использовать факт развития техники, чтобы опровергнуть факт развития мира. Об этом опять же свидетельствует Вьетнам и невиданная концентрация американского оружия в джунглях; за исключением ядерного оружия, там применяли все, над чем долгие годы трудилась щедро оплаченная военно-техническая мысль Пентагона и американского «военно-промышленного комплекса». Например, к услугам летчиков чувствительные электронные новинки, фиксирующие малейшие, в несколько градусов, колебания температуры на земле. От чего эти колебания — от партизанского бивуака или от кочевого очага беженцев? Для тех, кто нажимал рычаги бомбосбрасывателей, это праздные вопросы.
Мысль моя не случайно не может оторваться от Вьетнама. Годы эскалаций, которые мне пришлось провести за океаном, были как зеркало, в котором отразилось американское общество — и честные люди, невыразимо болеющие за свою страну, переживающие ее позор, и остервенелые шовинисты, исповедующие принцип: «Права она или неправа, это моя страна», и обывательское болото, пребывающее в летаргическом сне сытого благополучия и эгоизма. Грязная война высветила все закоулки американского бытия, все его потрясающие противоречия.