Так кончился поход бедняков.
Преодолеют ли они? Они должны преодолеть. Они не могут не преодолеть. Они преодолеют «когда- нибудь», как предусмотрительно оговаривает их песня.
ТРИ ДНЯ В ДИРБОРНЕ
I
Как в Тулу, по пословице, не ездят со своим самоваром, так в Дирборн, по предписанию госдепартамента, наш брат не ездит на машине. Пришлось лететь. В автомобильной империи Детройта, где правят три конкурирующих императора — «Дженерал моторе», «Форд мотор компани» и «Крайслер», для нас открыты лишь владения Форда, а именно Дирборн, детройтское предместье, но и туда не попадешь иначе, как самолетом, потому что сам Дирборн взят в кольцо закрытых районов. Хотите в Дирборн? Извольте. Но без машины.
От Буффало до Детройта 40 минут лета над белесым озером Эри. В детройтском «международном аэропорту» я не медлил, скорее в Дирборн, от греха подальше, хотя грех санкционирован тем же госдепартаментом — не на парашюте же в конце концов сбросят меня над Дирборном. Взял такси и по дорогам автомобильной Мекки мы понеслись, держа курс на отель «Дирборнская таверна». Уж он-то наверняка в Дирборне.
Таксист был негр. Я назвался, спросил, как дела в Детройте.
— Ничего, хотя и без бума.
— Здесь родились?
— Нет, с Юга.
— Ну как, здесь для негров лучше, чем на Юге? — Лучше.
— А работу небось труднее найти, чем белому?
О, да. Нужно быть вдвое умнее, чтобы получить ту же работу.
— Отчего ж так? Образование не то или «ка- лар» —цвет?
Конечно, и образование, но главное — калар. В Дирборне нас особенно не любят.
— Почему?
— Да ведь везде так,— смягчил негр выпад против Дирборна.— Во время войны я был в Англии, Франции, Италии. Везде к негру отношение плевое. А у вас в России как?
Я заверил его, что в России иначе, а с работой для негров так полный «о’кей». Правда, самих негров нет, кроме студентов и дипломатов.
— Почему? — в вопросе упрек и обвинение. Дескать, перевели уже нашего брата.
Объяснил, что мы их брата из Африки не ввозили. Он этого не знал. Негру всюду мерещились другие несчастные негры. А индейцам — индейцы. Я понял это однажды под Канзас-сити, когда к нам с товарищем подсел в машину индеец. Узнав, откуда мы, он начал издалека: есть ли в России горы? А леса? А олени? А форель водится? Робкий малый, он сошел, так и не задав коронного вопроса, хотя вопрос этот так очевидно вертелся у него на языке: А есть ли у вас, в России, индейцы и как они, горемыки, там живут?
— А как у вас? — интересуется негр.— В газетах о вас пишут совсем нехорошо. Верно ли?
— Что верно?
— Да как сказать... Вот у нас здесь можно обругать президента. А у вас? Говорят, что вроде бы нельзя.
Негру нужно «быть вдвое умнее белого», чтобы получить ту же работу, но у него есть утешения, которыми он дорожит: он может ругать президента, это безопаснее, чем послать к черту своего босса. Докажи только, что ты лояльный американец, а не «красный», иначе возможны осложнения.
Мы подъехали по роскошной дубовой аллее к «Дирборнской таверне». В старомодно-диванно-ковровом холле в креслах под цветастыми чехлами сидели жилистые, накрашенные, почти бессмертные на вид старушки. От них обманчиво несло богадельней. Нет, не засиживаются на месте такие старушки, богатые и страсть как мобильные. У них непонятный избыток энергии, который часто выпускается через клапаны ультраконсервативной организации «Дочери американской революции». Пережив мужей, отделившись от детей и не испытывая решительно никакой тоски по внукам, эти бдительные старушки порхают по своей стране и всему миру, словно проверяя, все ли в порядке с их идеалом, а идеал, впитанный еще на рубеже века, сводится к одной упорной и узкой лжеистине: что бедность есть порок, а богатство — добродетель.
И в расчете на кошельки этих дочерей давнишней — как будто ее и не было — революции стоят здесь за главным зданием отеля порядки краснокирпичных домиков с палисадничками и идиллически белыми заборчиками. Тишина. Наконец-то я добился ее.
Привели в светелку, то бишь комнату в коттедже «имени Уолта Уитмена». Здесь еще три комнаты, но постояльцы тихи, как мыши. Лишь временами за стеной дребезжание старческого голоса и приглушенная работа телевизора. В светелке сводчатые потолки, частые переплеты оконных рам, кисейные занавесочки, псевдокеросиновая лампа под потолком, сундук кованый, креслице, кровать, комод — все резное, не мебель, а воплощенная в ореховое дерево тоска по старине. И незримый оскорбленный дух Уолта Уитмена, певца больших дорог и человеческой раскованности.