Но телевизор и телефон, но туалет и ванная блестели пластиком, никелем и эмалью. С удобствами и гигиеной тут не шутят и не расстаются, даже имитируя старину.
Мне стало вдруг не по себе. Обидно за Уитмена. Даже за Форда, который в моем представлении никак не вязался со стариной. Где, кстати, Форд? Ведь таверна входит в его дирборнский комплекс. И Форд явился. Я нашел его — в ящике лжестаринной конторки. «Добро пожаловать к Форду в Дирборн!» — воскликнул с шершавой обложки буклета черноволосый мужчина с широким лицом. Сам Генри Форд- второй. Внук прародителя династии. К Форду в Дирборн! Он выдернул меня из светелки во вторую половину XX века.
И, повинуясь Форду, я вышел на Оквуд-авеню — бульвар возле таверны и зашагал в сторону Гринфилд-виллидж, где расположены музеи Форда. День был воскресный. Индустрия молчала. За невысокими решетками вольготно стояли приземистые кирпичные здания фордовских исследовательских центров. Я шел по тротуару вдоль шоссе. Тротуар был заброшенный, нехоженый, а шоссе потемнело от шин. И Генри Форд-второй, заглазно приняв меня в гости, разъяснял со страниц буклета: «...автомобильный транспорт стал важнейшей экономической и социальной силой в современной жизни, и все мы здесь, в Дирборне, гордимся многолетним вкладом «Форд мотор компани» в дело прогресса и благосостояния нашей страны и ее народа. Пока вы находитесь здесь, мы приложим все усилия, чтобы сделать ваш визит приятным, познавательным и, как мы надеемся, подлинно вознаграждающим».
Это был серьезный разговор. И Оквуд-авеню была наполнена доказательствами. И я мысленно поблагодарил госдепартамент за его вето: и за то, что он заставил меня бросить машину в Буффало, и за то, что лишил меня права арендовать машину в Дирборне. Идя пешком, я мог лучше оценить, что сделали со своей страной и своим народом старик Генри Форд, его рано умерший сын Эдсел и его внук Генри.
Я был один-единственный пешеход, и не в счет. Чужестранец! Кругом машины, все в машинах, машинный шелест под замершими в испуге дубами. Я был отклонением от нормы, пугалом, дикостью, я вырастал в одинокого бунтаря, бросающего вызов всем.
Я шел и шел, и каждый шаг давался мне все тяжелее. Между мною и людьми в машинах так очевидно возникало пугающее психическое поле, состояние того напряженного, на нервном пределе ожидания, которое чревато взрывом. Я видел любопытство, недоумение. Я даже видел взгляды, в которых был страх. Да, страх. Не может же человек ни с того ни с сего взять да пойти пешком. Что с ним случилось?
На Мичиган-авеню, центральной магистрали Дирборна, я мог кричать, как Диоген: ищу человека! Какого угодно человека. Но в воскресенье она была гола, словно за пять минут до прихода радиоактивной волны, о которой сумели предупредить за неделю. Магазины, банки, рестораны закрыть. В барах пусто. У кинотеатра, где шел фильм об «агонии и экстазе» Микеланджело, было лишь два парня и девушка, да кассирша скучала в своей стеклянной будочке. И пяток прохожих на целые мили тротуа- ров.
Но и тут не дремали бензозаправочные станции. И машины, машины на мостовой — белые и негры, семьями, парами, в одиночку, с собаками, мотающими мордами из окон. Шелест, шуршание машин. Густое шуршание и вскрипывание тормозов у светофоров. Зеленый сигнал — и снова шшш... шшш... Это после воскресного свидания с телевизором тоска зеленая и неизжитый еще инстинкт общения гнали дирборнцев на люди. Но люди в машинах совсем не то, что люди в толпе. Их не окликнешь с тротуара, с ними не заговоришь. Раз они в машине, они должны спешить, рабы скоростей. Они близко, а все- таки далеко, в своем металлическом микромире на колесах, с несметными лошадиными силами под крышкой капота...
Американец, особенно американец в маленьких городах, не только физически — из-за недостатка или полного отсутствия общественного транспорта,— но и психологически не может без машины, не мыслит жизни без машины. Уж он-то давно понял, что машина— не роскошь, а средство передвижения. Но машина — и символ престижа, удостоверение о положении в обществе: от драного, 15-летнего «Форда» за 50 долларов, в котором шахтер Восточного Кентукки мыкается в поисках работы, до черного блестящего «кадиллака» с телефоном, телевизором, портативным баром и шофером-негром в форменной фуражке, заменившим арапа на запятках кареты III века. Без машины американец — недочеловек. Он впитывает ее с молоком матери, вернее с «бэби Фуд», с индустриальной детской пищей в склянках и жестяных баночках, ибо американки давно уже не кормят детей собственным молоком, оберегая моложавость и фигуру.