Фактор материальный: дешевле. Дешевле без налогов на дом и землю. Плати лишь за бензин и немного за стоянку в кемпинге — за кусок земли под колесами, за подключение к газу и электричеству. Кемпингов много. Вместе с перелетными птицами можно, смотря по сезону, подаваться на юг или север. Можно стричь купоны на разнице в стоимости жизни, ибо американский доллар всегда полновеснее за границей, чем у себя дома. Обе пары в Дирборне проездом. А жить предпочитают в Мексике, в кемпинге возле Гвадалахары: «разумные цены, приличная пища намного дешевле».
Возник попутный разговор о Мексике и мексиканцах в неожиданном, но не случайном плане — чистоты туалетов, горячей воды и, конечно, долларов. Моим собеседникам было стыдно за тех членов клуба, которые, озирая чужую страну из своего дюралевого чистенького гнезда и обожая ее разумные цены, честят мексиканцев как «грязных воров». Соседка не без злорадства рассказала историю падения одной чистюли-американки. Она-де стала грязна, как мексиканская крестьянка, когда в баке ее трейлера осталось лишь 10 галлонов воды.
Я вернул их к разговору о кочевьях. Как же быть уж совсем в глубокой старости, когда подводят зрение и руки, лежащие на баранке? О, тогда можно стать в каком-нибудь кемпинге на вечную стоянку.
Представьте, тогда можно даже газон не подстригать перед трейлером!Это торжествующе прокричал Генри Уилер, и кочевники загалдели при упоминании великой благодати.
Вот так, дорогие друзья, газон можно не подстригать.
никогда, признаться, не подстригал газоны, я напряг
воображение, чтобы оценить все величие отказа от этого
ритуала. Я понял, что неподстриженные газоны идут где-то
на высоком уровне непостеленных ковров, что это дерзкий бунт против всевластного буржуазного конформизма. И представив этот бунт, я вспомнил о старухах из «Дирборнской таверны», тех истуканах на мягких креслах, хранительницах великого идеала. Конечно, добродетель — в богатстве или по крайней мере в «decent life», в приличной жизни буржуа.
А когда тебе не по силам выдерживать стандарты бесколесной «decent life», когда преуспевающие соседи уже косятся с презрением на твой ветшающий дом и во весь рост встает гамлетовский вопрос: стричь или не стричь газоны? — отступай достойно.
Переходи на колеса. Там стандарты конформизма не так строги. Пополняй клиентуру Уолли Байяма. Оригиналам-кочевникам разрешают не стричь газоны...
Конформизм уживается с фрондерством, критика соотечественников за узость и провинциализм — с патриотизмом, национальной гордостью, расхожими пропагандистскими клише.
— Я за свободу и конкуренцию,— говорит Нинет.
Она знает, что такое конкуренция. Кто знает это лучше американцев, для которых школа жизни равнозначна школе конкуренции. А что такое свобода? А свобода это и есть свобода конкуренции. Для нее эти понятия — близнецы.
Генри откровенен, особенно когда нет соседей. Видит много несообразностей в политике правительства, в экономической ориентации страны. Свои претензии к людям в Вашингтоне не стесняется выкладывать перед иностранцем, к тому же «красным»:
— Они тратят 50—60 миллиардов в год на армию и военную технику. Эту сумму даже представить нельзя. Сколько лет это длится? Сейчас мы пришли к тому, что от этого все труднее отказываться. А посмотрите, что происходит тем временем? Лезвия для бритья — разве вы будете покупать американские? Нет. Вы берете английское лезвие — оно лучшего качества. Фотокамеры, телевизоры? У японцев лучше. Европейские машины долговечнее, прочнее, а мы все делаем с расчетом на быстрый износ. А суда. Ведь мы покупаем японские суда. В Америке такая стоимость рабочей силы, что мы не можем конкурировать с другими странами.
У него, подопечного Уолли Байяма, страх беззащитного перед большими корпорациями, мифически сильными и необъятными.
— Давно ли были десятки автомобильных корпораций, а где они теперь? Осталась «большая тройка». Попробуйте-ка открыть новое автомобильное дело. Прогорите даже со ста миллионами.
Он родился и сложился в эпоху американского изоляционизма, изоляционизма не только во внешней политике, но и внутри страны (слабая централизация, большие права штатов, озабоченность и традиционная одержимость местными и личными делами и бизнесом). И вот на протяжении каких-то жалких десятилетий его страна берет на себя бремя «опекуна мира», «мирового полицейского». Какую кашу заварило это в мозгу среднего американца, который традиционно чихать хотел на все, что происходит не только за пределами его страны, но и за пределами его города и штата? Он привык смотреть на все, как прагматист, живущий сегодняшним днем, всякую теорию он отрицает в принципе, но мерка узкого прагматиста не годится для истории, а американец ощущает себя ее участником, и, выбирая между двумя кандидатами в президенты США, он, может быть, делает выбор между войной и миром (ошибочно или верно — это уже другое дело).