Генри Уилер едет в своей дюралевой кибитке в Мексику и читает там мексиканскую газету, издающуюся на английском языке. И вдруг убеткдается, что в этой газете мир выглядит иным, чем в той, которую он всю жизнь читал на севере штата Мичиган. Он обнаруживает, что ему учиняли brainwashing, промывку мозгов. Он пытается пробиться к истине. Он пробует исторично смотреть на мир: «Вы позднее начали, а уже достигли больших результатов». Он угадывает угрозу в американском глухом и сытом благополучии, в американском высокомерном — по принципу богатый к бедному — отношении к другим народам. Он осознает, что сто лет без войны и помогли американцам и развратили их — они не знают, что такое война и что выстрадали русские, европейцы, а это опасно.
И он же опутан мелкими, но сильными категориями американского филистерства, американских, сформированных теми же большими корпорациями, представлений о «decent life». Из него хлещет наивно ребячья гордость за новенький трейлер, сыплется дробь извинений за непостеленные ковры...
Кофе был выпит, орешки съедены, соседи Уилеров ушли. Наступал вечер, и громкий радиоголос, разносившийся над лагерем, предупреждал кочевников о грозящей опасности: Гринфилд-виллидж отказывалась подключить трейлеры к своей электросети. Мои хозяева не на шутку заволновались, и я понял, что пора прощаться. Но на прощание Генри решил познакомить меня с каким-то выдающимся кочевником.
— Вот это парень,— шептал он мне с тайным восторгом заговорщика.
Парень, однако, куда-то запропал, и Генри сам рассказал мне коротенькую повесть. Повесть о Настоящем Человеке из «Караванного клуба Уолли Байяма».
Повесть эта, одна и та же, писалась заново каждый раз, когда в трейлерный табор, где бы он ни раскинулся, вдруг вкатывался еще один дюралевый домик на колесах, такой, как все, но принадлежащий негру. И не успевал он занять свое место в ряду, как Настоящий Человек уже любезно стучал в негритянскую дюралевую дверку: вас не беспокоят? Вам тут не мешают? И обрадованная семья благодарила недремлющего защитника расового равенства и такого легкого на подъем врага дискриминации. А герой снова стучал через полчаса: все нормально? Его снова благодарили, но это было лишь начало. Настоящий Человек был бдителен, пунктуален и неутомим. Еще’ через полчаса слышался его бодрый оклик: Все о’ кей? Он не жалел себя ни днем, ни ночью, громыхая по дюралевой дверке: все в порядке? Спустя максимум трое суток в кемпинге воцарялся наконец полный порядок: черный соотечественник отбывал восвояси, уяснив, что никакие дюралевые
чудеса Уолли Байяма не защищают его от «стопроцентных» американцев.
Я был ошеломлен этой повестью, рассказанной с упоением и мстительным сладострастием.
— Чем же вам насолили негры, мистер Уилер.
Заходящее солнце холодно играло на обтекаемых боках цивилизованных кибиток XX века, и Іенри Уилер шептал мне в ухо:
— Знаете, есть такое понятие — «middle class» (средний класс). Так вот американцы хотят попасть в middle class или хотя бы приблизиться к нему. Усердно работают. Сберегают деньги на дом, на машину, чтобы вывести детей в люди, накопить кое- что на старость. Они знают цену каждого пенни и каждым пенни обязаны своему труду. А почему негры не попадают в middle class?
Слова его были сухи, книжны, но шептал он их жарко, как слова любви и ненависти, шептал тот самый Генри Уилер, которому неловко за соотечественников, третирующих мексиканцев как «грязных воров», Генри Уилер — критик больших корпораций и гонки вооружений, Генри Уилер — добродушный толковый старик, с которым приятно поболтать за кофе и орешками.
— А вот почему,— продолжал он.— У них другое отношение к пенни. Им плевать на все — заработал, истратил. Они уже сто лет свободны и сами виноваты, что живут в бедности. А что получается? У их детей инстинкт разрушения. Им все чуждо в этой стране...
И он впопыхах распрощался и убежал по своим неотложным электроделам.
Но я оценил торжественность момента и прочность этого кредо. Негры есть разные, с разным отношением к пенни и, если верить Уилеру, в Детройте 32 миллионера-негра. Но он берет негритянскую бедняцко ю отчаявшуюся массу, и она внушает ему страх. Она не вписывается в его «американский образ жизни» и уже поэтому посягает на этот образ жизни. Она ничего не получила от Америки и страшна тем, что ей нечего терять. Генри Уилеры —а их миллионы — видят в неграх разрушителей, потому чю фактом своей обездоленности и порывом к борьбе негры посягают на экономическое и социальное статус-кво, на трудный, шаткий, но по-своему устойчивый баланс сил в американском обществе. И они выбивают подпорки из-под идеалов Генри Уилера, из-под его прикладной жизненной философии, материально воплотившейся в трейлере марки «Эрст- рим». Он опасается, что у них другие критерии ценностей.