...Машина, холодильник, телевизор существуют для реального, но также показного использования. Они сообщают владельцу положение в обществе. Как мы используем приобретаемые вещи? Начнем с пищи и напитков. Мы едим безвкусный и непитательный хлеб, потому что он отвечает нашей фантазии о богатстве и известности — он столь белый и «свежий». Фактически мы «едим» фантазию и потеряли связь с реальной вещью, которую мы едим. Наш вкус, наше тело выключены из этого акта потребления, хотя он касается их в первую очередь. Мы пьем ярлыки. С бутылкой кока-кола мы пьем картинку красивого парня или девушки, которые пьют ее на рекламе, мы пьем рекламный лозунг «паузы, которая освежает», мы пьем великую американскую привычку, меньше всего чувствуя кока- колу нашим нёбом... Акт потребления должен быть значимым, человеческим, полезным экспериментом При нашей культуре от этого осталось мало. Потребление является в значительной степени удовлетворением искусственно стимулированных фантазий исполнением фантазии, отчужденной от кретного, реального «я»».
Отметив, что потребление стало Фромм пишет: «Современный человек если бы он посмел выразительно передать свою концепцию рая, самый большой универмаг в мире, демонстрирующий новые вещи и новые приспособления…»
Все это, увы, правдивое описание нынешнего американца типа Генри Уилера, хотя, конечно, мно- гие жестоко оставлены за дверьми потребительской вакханалии, а многие и восстают против нее. Итак, Форд делал не только машины и доллары. Не случайно в известном на Западе фантастическом романе-сатире Олдоса Хаксли «Отважный новый мир» Форд предстает в образе этакого нового Христа (автор прибегает к игре слов — Лорд, т. е. господь, и Форд). В утопии Хаксли летосчисление ведется не от рождества Лордова, а от рождества Фордова, и люди выводятся серийно, в колбах, с заранее определенной социальной «предназначенностью».
...Вечером я увидел краешек такого Дирборна, который не охвачен ни платными, ни бесплатными экскурсиями Форда, изнанку фордовской Америки.
Приехали ко мне в отель два товарища. Я видел их впервые. Но они товарищи — по взглядам, по великой идее.
Коммунист Н., работающий на фордовском заводе,— крепкий, ироничный, неунывающий. Поляк, которого поднял, закрутил и приземлил в Дирборне вихрь военных лет. Каково коммунисту в Дирборне? Тяжко. Почти одиноко. Но Н. не скрывает ни взглядов, ни принадлежности к партии.
Коммунист? Кроме всего прочего, ведь это непрактично, неразумно — добровольно затруднять жизнь, отрезать себе дорогу к благам. Но местный профсоюзный босс, ренегат, бывший коммунист, однажды в порыве откровенности признался товарищу Н.: «Ты, конечно, считаешь меня предателем, не так ли? А мне ты все равно ближе, чем эти сукины сыны».
Товарищ Н. не наивен, раскаяния, прошептанные в углу, на ухо, его не обольстят. Он знает, однако, что доллары не заменят идеала и не заполнят вакуума там, где было нечто, называемое совестью.
Для рабочих, хорошо знающих Н., он коммунист, да, но прежде всего свой парень, который не подведет, вступится за общие интересы, совет которого нужен и дорог. Н. верит в профсоюзную спайку, в то, что, когда нужно, его смогут защитить от администрации.
Товарищ К— редактор прогрессивной детройтской газеты на польском языке, американец из поляков. Он родился в США.
В машине н. мы катим по вечернему городу по другому Дирборну. Индустриальные задворки. Смрад тоуб Старые заводские здания. Старые, ветхие, грязные дома где живут низкооплачиваемые рабочие, холостяки, вдовы, люмпены. С каким-то тайным удовлетворением Н. хочет показать единомышленника из Москвы профбоссу, тому самому ренегату. Но в здании отделения № 600 профсоюза автомобилестроителей уже пусто. На сегодня одно лишь мероприятие— собрание местной группы национальной ассоциации «Анонимных алкоголиков». Мужчины и женщины, старые и молодые, обсуждают за чашкой кофе свои проблемы. Это странная, на наш взгляд, но, как утверждают, полезная организация. Алкоголики сообща лечатся. Борьба с зеленым змием начинается у них с публичного покаяния: я — алкоголик!
Зашли в бар, заплеванный, вонючий, прокуренный. Инвалид с костылями. Старая крашеная шлюха. Напряженное перемирие, очевидно, после драки. На наших глазах, разобрав ссору, уходит полицейский. И сразу же новая жуткая пьяная круговерть. Один пьяный хватает за горло пьяного же соседа. Другие по-пьяному разнимают их. Ругань. Кто-то прячется за стойку бара. Жуть бесконтрольных реакций, тяжелых бессмысленных взглядов.