Там не было секретов, за исключением одного, но и его не скрывала откровенная мисс Джоргенсон. Это — санпропускник, пункт по ускоренной ассимиляции. ......
Вступая в него, навахо подписывают, сами того не ведая, акт отречения от своего народа, за который многие горько расплачиваются потом. Начинается с отречения от языка — преподавание ведется только на английском. Из 42 учителей лишь три навахо.
У самого большого индейского племени в США нет своей письменности, и никто не заботится о ее создании. Нет своих историков, писателей, поэтов, ничего, кроме изустного фольклора, хранимого знахарями.
В школе маленький индеец лишается корней. Позднее он поймет, что это такое.
После школы он обнаружит, что ему нет ни работы, ни места, ни покоя среди нищеты резервации, и кинется в большой мир, но там надо уметь биться за свое место под солнцем, уметь конкурировать с теми, кто из поколения в поколение усваивал искусство выжить, там он сталкивается с равнодушием, презрительной кличкой «чиф» и с недоумением, внушенным телевизионными фильмами: индеец, а без перьев...
Мы ходили по классам и из одного школьного дома в другой, и мисс Джоргенсон первой приветливо здоровалась с нянечками в общежитии и поварихами в столовой. Но в них была нелюдимость и недоверчивость, словно еще продолжалась война с «англо» — так зовут навахо белых американцев.
Мы проехали мили две на юго-запад, к другому форпосту «господствующей культуры» на резервации — к торговому посту Керли. Он совмещает функции сельмага, фактории и ломбарда. У входа в желтый приземистый дом сидел древний индеец в черной шляпе, с морщинистым старушечьим лицом. Он оглядел двух «англо» исподтишка, не унижая достоинства любопытством. Кассой заведовала миловидная индианка. Еще несколько женщин навахо в цыганских оборчатых юбках и шалях присматривались к пестрым, броским, из другого мира, этикеткам на жестянках и картонках. У заднего входа была навалена шерсть и в подвешенном над ямой двухметровом мешке, спрятанный чуть ли не по шею, плясал худой индеец, уминая состриженную овечью дань. Здесь, с заднего хода, навахо сдают шерсть и мясо.
Над всем властвовал чистый, холеный голубоглазый здоровяк в тугих штанах с широким ремнем ковбоя и в неизменной шляпе «вестерн» на красивой бритой голове. Владелец торгового поста. Надо ли говорить, что это был чистокровный «англо».
Он провел нас за складную металлическую решетку и обитую сталью дверь ломбарда. Стены были увешаны в три ряда ожерельями, браслетами, бусами, драгоценными поясами. В шкафу лежали кольца и серьги. В углу были свалены ружья и рядовая фабричная гитара.
Я впервые увидел поэзию навахо, их любовь к неброской, но истинной красоте, к благородной скупой игре чеканного серебра с бирюзой в древних бурых прожилках.
Красота обменивалась, как шерсть и мясо, на хлеб, соль, крупу, консервы.
Красота текла неиссякаемым ручьем; по 20 30 навахо в день, из ближних и дальних мест, а то и просто проезжие наведываются к ростовщику.
Здоровяк покачал на ладони ожерелье с большими камнями бирюзы, уложенными подковой на серебре — на счастье.
— А вот это старинная вещица. Долларов на пятьсот потянет...
Я посмотрел на ярлык, привязанный ниточкои к ожерелью. Его заложили за 18 долларов. Здоровяк не смутился.
Ну что ж, и выкупят его за восемнадцать плюс пять процентов.
— А если не выкупят, за пятьсот продадите.
— Да.
Он объяснил, что дает своим клиентам полгода сроку и может отложить выкуп еще на два-три месяца, случись что-нибудь, свадьба там, либо смерть, либо рождение. С хладнокровием коршуна, знающего, где подстерегать добычу, он ответил на вопрос, почему же они несут ему все это, свои семейные реликвии.
— Они не заботятся о завтрашнем дне. Есть сегодня доллар — истратят, а завтра — что бог пошлет.
Не раз я слышал потом эти слова, уверенные и доверительные слова торгашей-суперменов, делающих бизнес на нерасчетливости «краснокожих».
— Значит, прибыльное у вас дело?
— Работать много приходится. С утра до вечера на ногах. И живешь тут же.
— А дело-то все же прибыльное?
— Работать много приходится...
Он проводил нас к выходу сквозь оробелый строй покупателей.
По пути обратно мисс Джоргенсон говорила о нем с почтительным уважением: богатейший человек в округе, за разумную цену продает учительницам невыкупленные драгоценности.